Новости    Библиотека    Карта сайтов    Ссылки    О сайте



предыдущая главасодержаниеследующая глава

Победоносная экспедиция 1953 г.

Наш товарищ Роберт Леви, уже несколько лет проявлявший себя как энергичный и преданный член спелеологической группы Пьерр-Сен-Мартен, в 1952 г. развернул такую активность и с таким знанием дела, что мы по молчаливому согласию избрали его главой кампании 1953 г., обещавшей быть особенно деятельной и налагавшей тяжелую ответственность на ее руководство.

Ко всеобщему удовлетворению Леви мастерски организовал эту экспедицию, прошедшую от начала до конца так, как он ее запланировал и подготовил.

Однако в самом ее начале произошло сенсационное событие, несколько дней державшее нас как на горячих углях; из-за него экспедиция чуть не провалилась, не успев начаться.

Первого августа, когда мы все собрались у подножия горы в селении Лик, где в гостинице Буше (генеральной квартире спелеологов во время первых кампаний Мартеля) остановились участники экспедиции и сосредоточивались все материалы, до нас дошла довольно обескураживающая новость. По распоряжению испанского правительства вокруг пропасти были расставлены карабинеры, никого к ней не подпускавшие.

Нужно сказать, что в предыдущие годы испанцы, казалось, очень волновались и беспокоились по поводу наших последовательных спусков в пропасть, находящуюся в месте, право на которое заявлялось раньше и заявляется теперь одновременно и Испанией и Францией. Такое положение вещей привело к тому, что на государственной границе на перевале Пьерр-Сен-Мартен существует пробел (не единственный случай вдоль Пиренейской горной цепи), рано или поздно подлежавший исправлению согласно решению Международной комиссии по государственным границам.

В ожидании официальных правительственных решений, что до странности не сообразовалось с нашей ролью исследователей пропасти, Леви с удивительным хладнокровием и твердостью решил, что подготовка и подвоз материалов будут продолжаться так, как это было предусмотрено.

В последующие дни тяжело нагруженные мулы поднимались на пограничный перевал, в то время как самолет военной базы воздушно-десантных войск в По за четыре полета проделал ряд очень эффектных спусков парашютов на крутой склон пастбища, расположенного вблизи пропасти. 36 парашютов, -развертывая яркие цветные зонтики, красиво рисовавшиеся на синем небе, опустили к нашим ногам около 3 тонн различных материалов: снаряжение, тросы, веревки, продовольствие, инструменты и т. д.

С самолетом соперничала жандармская бригада Олорона, приславшая многочисленную группу жандармов в Пьерр-Сен-Мартен и в баскскую деревню Сент-Энграс для установки передаточных и приемочных радиопостов, предназначенных для поддержания постоянной и быстрой связи между экспедицией и внешним миром.

Вся эта организация: соглашение с Армией, жандармской бригадой, PTT* - была плодом тщательной подготовки и плодотворного сотрудничества Леви с нашим другом и коллегой Жозе Бидегеном в По; все было предусмотрено за много месяцев вперед, и ничто не оставлено на волю случая. Тормозил только непредвиденный и критический вопрос о позиции испанского правительства.

* (РТТ - Ведомство связи.)

Наконец, 6 августа в результате официальной встречи все уладилось. В этот день группа Пьерр-Сен-Мартен имела честь принимать в своей большой палатке-столовой генерал-губернатора провинции Наварры, окруженного испанскими офицерами, в то время как наша страна была представлена супрефектом Олорона, жандармским капитаном и другими официальными лицами. Группа испанских геологов и спелеологов, руководимая профессором Овьедского университета Ллописом Лладо, в духе полной дружественности выразила готовность работать совместно с нами. Для нас, спелеологов, важно было только одно: исследовать пропасть до дна и вынести из этой экспедиции как можно больше документальных и научных данных.

Каждый год, начиная с 1375 г., перевал Пьерр-Сен-Мартен бывает театром очень интересной и торжественно обставленной церемонии, называемой Хунта де Ронкаль (Junte de Roncal), заключающейся во встрече французского и испанского духовенства в память былой и для укрепления существующей дружбы.

Трудно было найти лучшее место для заключения союза между французскими и испанскими спелеологами. С нашей стороны в заключении союза и скрепивших его пирах участвовало пятеро новых членов экспедиции. Это были уже приступившие к работе знаменитые лионские скауты.

Тысячью двумястами метрами ниже, в глубокой долине реки Сент-Энграс, где в 1952 г. благодаря окрашиванию воды был обнаружен выход на поверхность потока, протекавшего в пропасти, скауты в это время плавали и ныряли в костюмах людей-лягушек.

Под руководством бельгийца Жака Теодора, только что прибывшего с барабаном (увы, проломанным в порыве чрезмерного воодушевления), скауты Эпилли, Баландро и Летрон перед камерой Жака Эрто (киноработника, альпиниста, спелеолога, водолаза) плавали в пневматических лодках и ныряли в сифоны потока.

В тот же памятный вечер 6 августа, когда официальная неприступность карабинеров вдруг сменилась чрезвычайной любезностью и разговорчивостью, Жорж Лепине в нетерпении увидеть "свою" пропасть попросил спустить его на веревке до первой площадки на глубине 80 метров. Там он проработал почти два часа, расчищая этот ненадежный балкон, заваленный свободно лежавшими камнями. Лепине не был здесь со времени первого спуска в 1951 г., потому что в промежутке участвовал в антарктической экспедиции на Землю Адели. Мы все были рады опять видеть его в нашей среде; место за ним сохранялось, и он был включен в состав передовой партии, которой будет принадлежать честь - правда, честь, связанная с большим риском, - проследить пещеру как можно дальше и спуститься как можно глубже.

Так же единодушно как Леви был избран главой экспедиции, так и я благодаря привилегии возраста и расположению товарищей по "рюкзаку и веревке" был назначен начальником оперативной части, то есть всех работ под землей.

Наши расчеты оказались правильными: обследование, начатое 7 августа, закончилось 19-го.

В интервале между этими двумя датами развернулось, как теперь называют, "самое фантастическое спелеологическое предприятие всех времен", во всяком случае исследование самое необычайное, самое смелое изо всех мною предпринятых; о нем ниже и будет речь.

* * *

В пятницу 7 августа 1953 г. в 8 часов утра священник экспедиции отслужил на открытом воздухе первую мессу; в дальнейшем она служилась каждый день.

Алтарь - простой неотесанный стол, который дали наши друзья пастухи, - поставлен вблизи их хижин и наших палаток на покрытом травой бугристом склоне с выступающими ребрами горных пород. Небо лазурной синевы; в ослепительном солнечном свете окружающие белые известняки почти нестерпимы для глаз; там и сям возвышаются узловатые сосны, и многие из них, пораженные молнией, как выбеленные скелеты, протягивают к небу искривленные стволы и сучья. На востоке на испанской стороне, выступая среди массы безыменных вершин, на фоне синевы неба гордо высятся пики Арла и Ани, в то время как на западе вырисовываются вершины Ори, Вотур и другие.

Журналисты, представители кино и фотографы, ждавшие уже несколько дней и упрекавшие нас в том, что мы заставляем их терять время, наконец получили занятие. Не думаю, чтобы когда-нибудь папская месса гак усердно снималась на кинопленку и фотографировалась, как эта скромная месса в горах, служившаяся под несмолкаемое щелканье фотоаппаратов и стрекотание кинокамер. Толпа молящихся была самая разнообразная: бок о бок стояли французские, бельгийские, испанские и итальянские спелеологи, беарнские пастухи, погонщики мулов - баски, жандармы, карабинеры и даже парашютисты из По, приехавшие за своими парашютами.

Совершал богослужение молодой бельгийский священник-рабочий. Он обратился к Леви с просьбой принять его в экспедицию с единственной целью быть под рукой для отправления требы, если случится несчастье. Леви ответил согласием, но предупредил, чтобы тот, помимо какого-нибудь несчастного случая, не рассчитывал на спуск в пропасть, так как места очень ограничены и строго распределены между спелеологами. Поэтому аббат Атту (надо заметить испытанный спортсмен и чемпион по прыганию с шестом) обязанности священника исполнял полчаса в день, а остальное время был поваром, мыл посуду, участвовал в дальних и трудных походах за водой с Андре Лессом, Моризо и Вернем - тремя постоянными исполнителями этой довольно бесславной, но насущно необходимой обязанности. Словом, аббат Атту ("а tout faire"*, как его в шутку называли) заботился одновременно о нашем духовном и физическом благе - о "пище земной и небесной".

* (На все руки, вернее - "одной прислугой" (игра слов).)

По окончании служения весь интерес обратился к пропасти, где только что закончили установку новой лебедки, спроектированной и сконструированной инженером-электриком Квеффелеком, новым человеком в спелеологической среде, где он сразу почувствовал себя дома и с самого же начала воспылал страстью к пропастям и пещерам. Эта лебедка, вызвавшая восхищение знатоков и своей безупречной работой завоевавшая сердца самых малоосведомленных в механике, работала от электрогенератора и была снабжена усовершенствованными приспособлениями. Описывать я их здесь не могу, но упомяну только, что от них сохранилась в памяти великолепная распределительная доска, где между циферблатами и манометрами есть три лампочки - зеленая, белая и красная; загораясь, они служат предупреждением: "Внимание", "Опасно", "Стоп".

Итак, доверив себя Квеффелеку, его помощнику Пьерру Луи, Россини и их машине, надлежащим образом снаряженный, затянутый ремнями нейлонового костюма парашютиста, с головой, защищенной огромной шарообразной каской летчиков-реактивников, я стоял у отверстия пропасти.

Окруженный группой заботливых товарищей, внимательных к малейшей детали снаряжения и к предстоящему маневру, я чувствовал себя пчелиной маткой, окруженной пчелами-работницами. Бидеген надел мне под каску телефонные наушники, Дельтейль поправил и укрепил ларингофон*, Пьерр Луи закрыл и тщательно завинтил карабин, который теперь будет соединять меня с концом троса, намотанного на барабан лебедки. Было очень жарко, я задыхался в массе одежды и двух комбинезонах, из которых один был водонепроницаемым.

* (Ларингофон - разновидность микрофона телефонного, аппарата. Прикладывается непосредственно ко рту говорящего для предотвращения помех от посторонних звуков.)

Но это еще было не все: помимо тяжелого рюкзака, Третар и Янссенс подвесили к кольцам лямок по матросскому мешку весом 30 килограммов каждый! Под этой нагрузкой я зашатался; в это время Леви сунул мне в руку клочок бумаги:

- Вот список концентрированных продуктов в правом мешке, - пояснил он, - нужно все предвидеть; если случится авария с машиной или произойдет что-нибудь другое и вам придется ждать одному на дне, то у вас будет еды на четыре дня.

Если бы я даже никогда не бывал в таких условиях, если бы я еще не осознал серьезности момента, то последних приготовлений и этого последнего напутствия было бы достаточно, чтобы понять, что, как говорят в Испании, пробил "I'heure de vérité" ("час истины").

Но я был подготовлен, а вся сцена живо напоминала прошлогоднюю, когда Марсель Лубен готовился спуститься в пропасть, ставшую его могилой.

В тот день солнце так же метало горячие лучи в известняковую, перегретую чашу преддверия пропасти, где взволнованно суетились все те же верные соратники.

Наверху над нашими головами виднелась приземистая будка лебедки и склонившиеся над механизмом управления фигуры. По скалистому краю выемки выстроились, прижавшись друг к другу, туристы, пастухи, карабинеры, фотографы с аппаратами, кинооператоры и среди них Пьерр Аккос - историограф экспедиции, собиравшийся занести первую запись в "Журнал погружений", в который он намеревался записывать все, что касается спуска в пропасть каждого из нас в отдельности: время погружения и подъема и различные инциденты.

В 1953 г. картина в общем была та же, что и в 1952 г. И в голове невольно мелькнула мысль о тишине и покое уединенных, удаленных от шума мест, где обычно работают спелеологи. Но о пропасти раструбили, и слава привела к тому, что отныне спуск в нее всегда будет происходить перед объективами камер и под скрежет вечных перьев репортеров, иногда по неизвестным причинам наполненных горечью, желчью и даже ядом.

Не помню, чтобы кто-либо произнес что-нибудь достойное репортажа, я лично воздерживаюсь от так называемых исторических фраз. А в тот момент, когда я был готов и начал неуклюже опускаться под землю - связанный, раздавленный тяжелой одеждой и ужасным грузом, - наоборот, воцарилось сосредоточенное, глубоко выразительное молчание. Я думаю, что в этот момент все присутствующие инстинктивно мысленно ставили одно событие на место другого: спуск Лубена 9 августа 1952 г. и сегодняшний спуск 7 августа 1953 г.

Некоторые, вероятно, думали, что я настаивал на первой очереди, чтобы первым поклониться могиле Лубена. Признаюсь, что это соображение было мне не чуждо, но я главным образом хотел осмотреть сверху донизу головокружительную шахту и составить себе представление о возможности подъема наверх праха нашего друга, чтобы таким образом дать его семье последнее утешение - похоронить его на кладбище в родном селении.

По различным данным, и особенно из слов Луи Баландро, спускавшегося со ступеньки на ступеньку до глубины 240 метров, я знал, что стены пропасти не гладкие, а пестрят карнизами, щелями и трещинами, забитыми камнями, каждую минуту готовыми обрушиться. Накануне Лепине, как сказано выше, уже начал необходимое и чрезвычайно трудное дело расчистки балкона на глубине 80 метров и, вернувшись, уверил меня, что на нем не осталось ни одного камня. На самом деле, спустившись до этого уровня, я с облегчением увидел, что он усиленно поработал, и от души сказал ему спасибо, благо именно он был на другом конце телефонного провода и держал со мной связь до конца спуска. Лучшего "сопровождающего" нельзя было желать: Лепине знал пропасть, так как спустился в нее самым первым два года назад и сохранил в памяти ее конфигурацию. Очень предусмотрительный и изобретательный, он сделал боковой чертеж края каменного балкона, где я тогда стоял. Затем поручил выпилить толстую доску как раз по ширине балкона и согласно чертежу сделать по бокам вырезы, соответствующие рельефу каменных стен, заключающих балкон. Эту доску он мне прицепил к поясу, и в описываемый момент я занят помещением деревянного барьера в уровень с каменным порогом; сильными ударами молотка я ее загоняю в выщербины, куда она плотно входит и будет задерживать скатывающиеся и натыкающиеся на нее камни.

Когда я приводил в порядок свое снаряжение, немного расстроившееся во время работы, налобная электрическая лампочка погасла. Я нашел кнопку нагрудного фонаря, но он также отказался действовать. Раздосадованный и смущенный, оказавшись так неожиданно без света в самом начале путешествия, я жалобным голосом сказал Лепине, что со мной случилось. Ответом был веселый смех.

- Ну смотрите, - сказал он, - теперь газетчики поднимут вас на смех по поводу вашего девиза!

На самом деле, на моем комбинезоне поперек груди нашиты слова псалмопевца: "Nox illuminatio mеа" ("Ночь мой свет"). У Лепине даже хватило жестокости спросить, не светился ли мрак, в который я погрузился.

Увы, отнюдь не светился! И стараясь сохранять равновесие на неудобном балконе, я ощупью шарю в рюкзаке, чтобы вынуть запасные батареи. Но очевидно, перегорели лампочки, потому что и новые батареи не дают света. Наконец, удалось зажечь свечку и привязать к концу опущенной сверху веревки оба сдавшие фонаря, чтобы их там наладили.

В моем унылом ожидании мне составлял компанию Лепине. Сначала он объявил, что фонари благополучно прибыли и что Пьерр Луи и Дельтейль их осматривают. Потом вдруг раздался взрыв смеха, и Лепине никак не мог успокоиться, чтобы объяснить мне, в чем дело. Наконец, я узнал причину такого безудержного веселья. Оказалось, что, сменяя батареи в темноте, я не видел и не сорвал маленькие картонные кружочки, изолирующие металлические контакты батарей. В таком состоянии они, конечно, света давать не могли.

Для начальника экспедиции я вел себя как новичок, и мне оставалось только смеяться вместе с Лепине, которому инцидент очень понравился.

Короче говоря, фонари мне прислали таким же путем, и с двумя огнями я отправился дальше в пустоту, толкаясь и обтираясь о стены, вдоль которых спуск длился бесконечно.

Я изо всех сил старался смотреть вокруг и изучать великолепную бездну; старался понять ее архитектуру, но лямки и ремни снаряжения, а также три мешка меня парализовали; что касается пилотской каски, то она давила на затылок, и я чувствовал себя в ней, как в гипсе.

Все время опускаюсь и, чтобы занять мысли, тихо говорю, забыв на минуту, что наверху Лепине меня слышит.

- Что вы там бормочете? Говорите громче, я вас не понимаю.

- Да и не можете понять, потому что я говорю "Agur Maria gracias bethia...", - пытаюсь вспомнить, как на баскском языке "Ave Maria": я слышал эту молитву в воскресенье в Ликской церкви.

Время от времени я пинком ноги или ударом привязанного к руке молотка сбрасываю опасно застрявший или лежащий на выступе обломок породы.

На разных уровнях прошу задерживать спуск и, оста­новившись на выступах, карнизах или узких балконах, сражаюсь с накопившимися на них, могущими ссыпаться или забившимися камнями.

Везде стараюсь оставить место чистым, чтобы отвратить опасность падения "снарядов" в этой огромной пропасти. На это уходит масса времени, и спуск очень сильно затягивается; вместо одного часа, среднего времени спуска остальных членов экспедиции, мне потребовалось четыре с половиной часа, чтобы добраться до дна.

Но тяжелым испытанием была не длительность спуска, а затрата сил на работу в самых трудных положениях и нервное напряжение, сопровождавшее изнурительную гимнастику.

Наконец, Лепине меня предупредил, что, когда я достигну глубины 240 метров у меня больше не будет ни времени, ни возможности расчищать пропасть, потому что дальше стены будут далеко и спуск будет продолжаться в совершенной пустоте. Я вспомнил о предупреждении Квеффелека, как раз касавшемся этой части пути вниз:

"Когда вы повиснете в пустоте над последними ста метрами, вы будете вертеться, как вертится грузило отвеса. Стальной трос в принципе не крутится, - добавил он, - но сейчас он новый и сначала должен растянуться, чтобы приобрести равновесие по отношению к кручению".

В струях каскада
В струях каскада

Поэтому я приготовился вертеться, что не замедлило случиться, и как раз в тот момент, когда я оказался под водой небольшого каскада, падавшего откуда-то сверху, - все прелести сразу! Несмотря на неудобное положение и неприятное вращение, от которого кружилась голова, я старательно следил за его направлением и отсчитывал число оборотов. Я повернулся 33 раза в одну сторону, затем 12 раз в другую, в то время как душ с температурой 3° заливал и громко стучал по каске и по плечам. Очень бы хотелось, чтобы движение спуска ускорилось, но машина опускает бережно, в неизменном темпе 5 метров в минуту.

- Алло, Лепине, я пережил несколько очень оживленных и не банальных минут. Сейчас моя каруселька как будто замедлила шаг. Что со мной будет дальше?

- Алло, Кастере! Квеффелек, говорит, что вы больше вертеться не будете. Вы сейчас на глубине 270 метров, и с вами случится нечто необычайное, получите впечатление, которое меня повергло в ужас, когда я спускался в 1951 г. Вы сейчас войдете под огромный свод, но сейчас же потеряете из виду потолок и стены, окажетесь в пустоте и в абсолютном мраке.

И действительно, я скоро вышел из колодца, где пробалансировал по вертикали 270 метров, прошел на уровне огромного горизонтального потолка, но быстро потерял его из виду; исчезли также и стены.

Как меня об этом предупреждали, я не различал больше ничего и сейчас же оказался во власти странного явления, вернее иллюзии; то же испытали все мои товарищи на этом этапе спуска: отсутствие видимых предметов и абсолютный мрак создают впечатление, что канат больше не разматывается и что висишь неподвижно; это впечатление еще усиливается тем, что движение настолько медленно и мягко, что оно совсем перестает ощущаться; ничто не дает возможности ни почувствовать его, ни контролировать. С другой стороны, разве мы ощущаем, что Земля вертится и перемещается со значительной скоростью?

Я начал было думать о теории Эйнштейна, но продолжать размышление было и не время и не место. А кроме того, луч моего фонаря только что осветил внизу, очень далеко подо мной, блестящую, как бы фосфоресцирующую точку, не существовавшую во время спуска Лепине, - электрическая лампочка осветила металлический люминисцирующий крест на могиле Марселя Лубена. Я подумал, что, может быть, это видение показалось мне именно там, где год назад наш друг с коротким криком ужаса упал вниз, и что мое собственное существование держится на тонкой, могущей оборваться нитке.

Крест приближается, увеличивается. Но это опять иллюзия; такую же иллюзию испытывает парашютист, видящий, как земля поднимается и летит ему навстречу, хотя в действительности он сам падает на землю. Я вижу нечто вроде рифов, плавающих в тумане, груды огромных глыб. Задеваю одно из таких чудовищ, наклонившееся, как Пизанская башня; спускаюсь вдоль нее - угрожающей и блестящей от струящейся по ней воды; потом мои ноги внезапно оказываются на скользкой наклонной почве - я прибыл!

Через четверть часа, избавившись от всей тяжести и подтащив мешки, я устроился в своего рода убежище - единственном горизонтальном месте на ужасающем неустойчивом склоне каменных завалов зала Лепине. Там я нашел невообразимый кавардак материалов и принадлежностей, инструментов и самых разнообразных предметов; это было жалкое и трагическое место, куда Тазиеву, Лябейри и Оккьялини удалось перенести и положить Лубена после падения. Там он так долго находился в агонии, там доктор Мерей пытался его спасти, и там он умер. 30 метрами ниже, на склоне завала камней, я мог видеть крест, не различимый в темноте, но светившийся, когда на него направлялся луч фонаря. Но у меня пока не было ни возможности, ни права спуститься и преклонить колена у могилы. На мне лежали неотложные и трудные задачи и даже труднообъяснимые, так все усложнено и нелегко под землей.

Я, может быть, забыл пояснить, что телефонный провод, связывавший меня с поверхностью, составлял сердцевину стального каната, выполнявшего таким образом и свою основную функцию и одновременно несшего телефонный провод. Но теперь, когда Квеффелек поднимет трос, чтобы опустить второго члена экспедиции, я был бы вынужден остаться без телефонной связи с поверхностью. Но нельзя допустить, чтобы члены экспедиции, находящиеся в пропасти, оказывались совершенно отрезанными, когда трос поднимается кверху. Кроме того, нужно было предвидеть случаи возможной аварии с проводом, заключенным в канат, например возможность разрыва сердцевины. Поэтому, чтобы предотвратить такое нарушение связи, я распорядился параллельно с развертыванием троса разматывать второй телефонный провод, доставивший мне, правду сказать, немало хлопот и затруднений. Чтобы этот проклятый шнур не обвился вокруг троса и не запутался, мне на всем протяжении вертикального спуска приходилось через промежутки забивать крюки и закреплять за них провод.

Но, вертясь в пустоте, я все-таки вокруг него обкрутился. Отчасти по этой причине я сознательно считал повороты: 33 оборота слева направо, 12 оборотов справа налево, - теперь я знал, в каком направлении и сколько раз я должен был обернуть провод вокруг троса, чтобы их разъединить.

Простятся ли мне эти детали, может быть излишние? Не знаю, но эта как будто простая операция оказалась очень серьезной. Когда все было приведено в порядок, я присоединил провод к своему телефонному аппарату и дал сигнал поднимать трос. Все шло хорошо, слышимость была отличной, и, довольный благополучным исходом спуска, я отдыхал, оживленно переговариваясь с Лепине, как вдруг раздался какой-то странный, все усиливавшийся свист и около 100 метров телефонного провода свалились к моим ногам! Канат и шнур не поладили: один оборвал другой; теперь мое полное одиночество будет длиться несколько часов. Спуск начался в 2 часа после полудня, а второй член экспедиции доктор Мерей присоединится ко мне в час ночи.

Теперь у меня будет время добраться до могилы Лубена и еще много времени останется, чтобы думать и дрожать от холода - температура в пропасти только 4°.

* * *

Мерей, опускаясь, исправил и протянул телефонную линию, и в 2 часа ночи мы с ним устроились на ночлег на месте прошлогоднего подземного лагеря, то есть на относительно плоской площадке, недалеко от надгробия Лубена. Палатки не было, и наш бивуак на твердой поверхности в перенасыщенном водяными парами воздухе не имел в себе ничего привлекательного. Поэтому в 7 часов утра я уже начал суетиться, ходить и разбудил доктора.

В это утро мы принимали Роберта Леви, спустившегося с палатками и продовольствием. Но после недолгого отдыха ему пришлось возвращаться: экспедиция вступала в активную фазу, и его присутствие наверху было необходимо.

Теперь спуск членов экспедиции будет ускоряться. Подъемы и смены участников будут проводиться согласно намеченному плану, но, конечно, возможны его изменения в зависимости от обстоятельств, от выносливости или усталости того или другого. Только полный и подробный журнал экспедиции мог бы дать отчет о спуске и подъеме каждого участника, а также о многочисленных инцидентах, случавшихся во время этих передвижений. Здесь нет возможности входить в такие детали, но некоторое представление может дать упоминание, что машина опустила вниз и подняла наверх 40 человек (некоторые проделали путешествие по нескольку раз) в общей сложности на расстояние в 15 километров. Поэтому, сожалея о необходимости держать в фокусе рассказа только то, что мы видели и делали лично, вернусь к тому моменту, когда Леви пропал в вышине из глаз и мы с Мереем остались одни.

После отбытия Леви мы решили проделать экскурсию в зал Элизабет Кастере в поисках места для лагеря.

Зал Лепине, очень хаотичный и с очень наклонным полом, сообщался с залом Элизабет Кастере узкой лазейкой, через которую проносился ток ледяного воздуха, а за ней находился колодец глубиной 20 метров; в него мы спускались по проволочной лестнице.

Вот мы, наконец, в этом фантастическом зале, пересеченном и окрещенном Лубеном, где он в 1951 г. проблуждал 2 часа, в то время как Тазиев в смертельной тревоге ждал его и звал у края лазейки. Долго и безуспешно искали мы места в 2 квадратных метра, где можно было бы поставить палатку. Везде чудовищные глыбы, каменные громады, держащиеся только на равновесии, качающиеся скалы. Так же, как Лубен, мы долго блуждали наугад среди феноменальных скальных нагромождений, где свет наших ламп казался таким ничтожно слабым. Нигде мы не видели ни стен, ни сводов и тоже в конце концов заблудились.

Вечером около 9 часов, когда мы, наконец, добрались до бивуака в зале Лепине, то нашли там две палатки, уже поставленные Янссенсом и Эрто, опущенными в течение дня. Пропасть начала заселяться, но, чтобы приступить к выполнению программы по окрашиванию вод потока и рекогносцировке пропасти вширь и вглубь, нужно было дождаться остальных.

* * *

Чтобы занять время и закончить обследование зала Лепине, мы с Мереем решили на следующий день пробраться вверх по течению потока, чего раньше еще никто не пытался сделать. Там мы натолкнулись на серьезные трудности: путь нам преграждала целая гора из скал и осыпавшихся со стен колодца обломков породы. Путь на юг, то есть в сторону больших лапье, по-видимому бывших зоной питания подземного потока, нам казался забитым. Тем не менее, пробравшись - как ящерицы меж камней - в недра хаоса, мы сумели опять найти подземный ручей, бурливший и прыгавший в своей каменной темнице. Термометр показал температуру воды 3°, а альтиметр - вертикальную глубину 400 метров; здесь мы находились как раз против входного отверстия в пропасть. Что касается горных пород, то мы сделали интересное наблюдение. Вся пропасть проработана в виде каньона в известняках, поток же течет по ложу из силурийского сланца; следовательно, вода здесь достигла подстилающей известняк породы и проложила себе путь по контакту между известняком и сланцем.

Идя вдоль потока, чтобы проследить его течение, мы подошли к каскаду высотой 4-5 метров. Мне удалось спуститься вдоль стены из разрушенного сланца, но только я очутился среди черноватых, мокрых каменных глыб у подножия водопада, как вдруг услышал за спиной звук падения. Край стены, за который ухватился руками Мерей, обвалился, и он упал.

Как в тяжелом сне смотрел я на этого атлета и гимнаста, упавшего комом, с головой в коленях и ногами, купающимися в потоке. Я подхватил его, оттащил от воды и пытался посадить на камень, но он оставался совершенно инертным, и я с ужасом увидел, что его лицо залито кровью. Кровь текла из рассеченной надбровной дуги. Тело его становилось все тяжелей и тяжелей. Как молния пронеслась в голове мысль о катастрофичности положения: товарищ тяжело ранен, и я знал, что нет возможности вынести его по бесчисленным ходам и сквозь узкие места из этой мышеловки, куда мы с таким трудом и с такой опасностью пролезли, потому что здесь, в этом хаосе, все движется.

Кровь продолжала течь, признаков дыхания я не видел и только чувствовал, что Мерей все больше повисает у меня на руках. Потом все его тело как будто содрогнулось (это заставило меня подумать о самом худшем) и... он пришел в себя.

- Что это тут делается? - сказал он слабым, едва внятным голосом.

Он жив, он даже говорит, слава богу!

Я объяснил, что произошло, и тут сам раненый заметил, как сильно течет кровь. Подняв ослабевшую руку ко лбу, он долго тщательно ощупывает рану.

- Я думаю, что пролома нет, - заключил он со всегдашним спокойствием.

- Тем лучше, тем лучше, - радуюсь я, - но вы еще ошеломлены, отдохните.

И пока он отдыхал и приходил в себя, я его беззастенчиво снял в позе, хорошо передающей его подавленное состояние и отсутствующий вид.

Вспышка магния заставила Мерея подскочить и окончательно его расшевелила. Мы ушли из этого нездорового места и не без усилий добрались до бивуака, за наше отсутствие еще больше пополнившегося людьми. К Янссенсу и Эрто прибавился Третар и один из испанских спелеологов - Ондарра. Все четверо удивились, увидев нас промокшими, оборванными, и с тревогой смотрели на забинтованный лоб Мерея с просочившимся сквозь бинт пятном крови. Через несколько минут мы уже все вместе смотрели на другую, неожиданную сцену.

Мерей, порывшись в своей аптечке, спросил, умеет ли кто-нибудь накладывать скобки. Сконфуженные, мы принуждены были ответить отрицательно. Тогда при свете ацетиленовой лампы, которую держал Янссенс, перед маленьким облупленным карманным зеркальцем, которое держал я, врач сам умело и не поморщившись наложил три большие скобки; это можно видеть на киноленте, снимавшейся Эрто на дне пропасти, где зафиксирован также и этот эпизод.

В тот же день Жозе Бидеген - промышленник и член муниципального совета По, футболист, знаток Пиренеев и при случае спелеолог - проделал очень смелый и полезный спуск, принеся некоторые очень нужные нам вещи и, как всегда, продовольствие; в пропасти нужно есть много, чтобы противостоять холоду и сырости. Когда он поднимался, у него случилась серьезная неприятность с тросом, пропилившим каменный выступ и застрявшим в нем. Несколько раз он был в большой опасности, что делает особенно достойной похвалы его преданность общему делу. К сожалению, мне не пришлось пожать Бидегену руку, потому что его спуск и возвращение произошли в то время, когда мы с Мереем осматривали большой скалистый конус.

* * *

В понедельник 10 августа к нам присоединился Дельтейль, мой верный соратник по пещерам Лябуиш, Хенн-Морт и многим другим пещерам и пропастям.

Теперь партия "А", как она была названа, собралась в полном составе и могла приступить к выполнению порученной ей тройной задачи: сбросить 40 килограммов флюоресцеина в подземный поток; продолжить разведку пещеры дальше пункта, достигнутого в прошлом году; отыскать и оборудовать места для палаток, чтобы организовать передовой лагерь для головной партии, то есть партии "Б", которая должна была нас сменить и продолжить обследование как можно глубже.

Опыт подкраски воды, объект № 1 рабочего дня, превратился в целую экспедицию. Семь человек (Кастере, Дельтейль, Эрто, Янссенс, Мерей, Ондарра, Третар) пересекли, опять заблудившись, зал Элизабет, потом огромный зал Марселя Лубена и погрузились в "Метро" - грандиозный прямолинейный туннель, здесь они остановились в тем месте, где поток, выйдя, наконец, из обвальных груд, дальше течет свободно. Именно здесь брошенный флюоресцеин немедленно превратил прозрачную воду в красивый флюоресцирующий зеленый поток. Теперь, облегченный и освобожденный от одной обязанности, отряд устремился вниз по течению и не замедлил достигнуть знака, сложенного из камней Мереем и Тазиевым, когда после смерти Лубена они мужественно решили произвести рекогносцировку, несмотря на их крайнее физическое истощение.

Сознание, что отсюда мы шли вперед по девственной почве и что каждый шаг уводил нас в неизвестное, окрылило "гончих" партии - Третара, Эрто и Мерея. Несмотря на ужасающее загромождение чудовищно навороченных глыб, эти три человека уходили все дальше вперед, грозя оставить нас далеко позади и ускользнуть из-под моего контроля. Но и благоразумный Дельтейль, также охваченный приключенческой лихорадкой, начал прибавлять шагу.

Поэтому, оставив арьергард, я должен был бежать в свою очередь, догонять ушедших, уговаривать их, напоминая, что мы должны заниматься разведкой, а не бросаться безрассудно вперед, обгоняя друг друга, и прежде всего не претендовать на достижение дна пропасти.

Наверху, на поверхности, другая партия горела нетерпением спуститься в пропасть; эта партия состояла из Лепине, открывшего пропасть и по праву руководившего передовой партией; затем Теодора, ждавшего три года, чтобы спуститься в пропасть, и, наконец, троих "лионских скаутов", больше всех жаждавших с головой окунуться в приключение.

Какое для всех них будет разочарование, если мы вернемся и объявим, что пропасть прослежена до конца! Мы должны этого избежать во что бы то ни стало.

Мои доводы встретили некоторые возражения - так заразительна и непреодолима исследовательская лихорадка; она владела также и мной, но умерялась моей ответственностью начальника.

Было уже около 18 часов, а я решил, что в 18 часов, что бы ни случилось, мы повернем назад. Возобновили марш вперед и нашли новые горизонты, теряющиеся вдали перспективы, и все время поток, пенясь, пробирался среди дантовского хаоса под колоссальными сводами, настолько высокими, что они были невидимы.

За несколько минут до времени, назначенного для возвращения, мы наткнулись на огромный барьер высотой с шестиэтажный дом, занимавший всю ширину пещеры.

Трудно было представить себе лучшую естественную преграду, чтобы положить конец нашей рекогносцировке, и, кроме того, было ровно 18 часов.

Но, естественно, сейчас же настоятельно и властно встал вопрос: кончается ли здесь полость, или продолжается дальше "Большого Барьера" (как он сразу же был назван).

Однако выяснить, что было по другую его сторону, оказалось нелегким. Идя вдоль узкой полоски воды, Мерей и Дельтейль наткнулись на сифон. Я лично пытался подняться на барьер с правой стороны потока, но попытка окончилась неудачно у подножия непреодолимого нависшего выступа. И только Третару, исключительно ловкому человеку, после опасного карабканья на скалы тоже с правой стороны потока удалось найти слабое место в барьере и взобраться на него.

Сквозь шум потока до нас донесся торжествующий крик, но на то место, где находился Третар среди необъятной пустоты пещеры, указывал только слабый огонек его лампы, как звездочка блестевший на огромной высоте.

Через несколько минут мы с Мереем и Эрто сумели присоединиться к Третару и с радостью увидели, что с другой стороны барьер падал вниз колоссальным отвесным обрывом и что поток также уходил дальше вниз - из глубины доносился звук его перепадов.

По моим подсчетам, мы прошли около 1600 метров и углубились почти до 500 метров.

Третар и Мерей с жадностью смотрели вдаль, на ускользавшие от них глубины. Так же как они, я с щемящим чувством повернул назад, но инструкция и работа в 72 отряде налагали неуклонные обязательства, - пришлось возвращаться.

На следующий день 12 августа партия "А" была сменена партией "Б".

За каждым спуском вниз нового свежего и бодрого члена партии "Б", или передовой партии, следовал подъем наверх одного из окончивших свое дело более или менее уставшего и прозябшего члена партии "А". Только один Эрто, еще не окончивший свой фильм, энергично запротестовал и не был поднят.

Я надел снаряжение Лепине, который только что спустился и должен был взять на себя руководство операциями, то есть продолжить с Теодором и Эпелли обследование пропасти насколько возможно дальше, в то время как Баландро и Летрон должны были заняться ее топографической съемкой.

Появился я на поверхности в сумерках и еще мог полюбоваться закатом солнца, не виденным шесть дней.

Но не время было мечтать и предаваться приятному ничегонеделанию! Мне и Мерею предстояла печальная миссия: сообщить семье Лубена, что мы не имеем возможности вынести из пещеры прах нашего друга.

Тщательный осмотр большого колодца глубиной 346 метров со стенами, усеянными опасными навесами, угрожающими выступами, трещинами и торчащими углами, причинявшими многим из нас трудности и грозившими гибелью во время подъема, убедил в абсолютной невозможности поднять тяжелое инертное тело, - оно неизбежно будет цепляться за навесы, задерживаться и застревать в трещинах. Наконец, осмотр места погребения показал нам, что в силу низкой температуры (4° летом и, наверное, 2-3° зимой) пропасть представляет собой холодильник, и тело, наверное, сохранилось нетронутым.

В этих условиях подъем тяжелого груза должен или сопровождаться на всем протяжении огромной вертикали специальным провожатым, чтобы его отцеплять, когда он зацепится, и помогать ему обходить все выступы, или же отрядом людей, расставленных в самых опасных положениях на разных глубинах, чтобы облегчать подъем в трудных местах. И тот и другой вариант были сопряжены с таким риском, что мы не могли решиться подвергнуть опасности жизнь нескольких членов экспедиции.

Леви, глава экспедиции, я, как начальник подземных работ, Лепине, начальник передового отряда, Теодор, начальник отряда людей-лягушек (водолазов), Мерей, как врач экспедиции, и Квеффелек, ответственный за подъемный механизм и за все маневрирование в большом колодце, - все единодушно согласились, что операция превосходила наши возможности и наши средства.

Поэтому, только что выйдя из пропасти, ослабевшие от усталости, мы спустились в долину и наняли машину, чтобы проехать 200 километров до селения Мазерес в департаменте Верхняя Гаронна, где должны были повидаться с родителями, вдовой и сестрой Марселя Лубена.

Аббат Эчгоррен, кюре церкви Сент-Энграс, и Андри Броссе, близкий друг Лубена, милосердно согласились нас сопровождать.

Я вернулся совершенно изнеможенный волнением и ужасной жарой августовского дня, следовавшей без передышки за шестью днями, проведенными в холодильнике пропасти.

* * *

Вернувшись в Пьерр-Сен-Мартен, мы нашли наземный лагерь поверженным в лихорадку ожидания новостей с глубины. Передовая партия отъединила телефон на глубине, предупредив, что рассчитывает вернуться не раньше, чем через три дня.

Мы хорошо знали троих людей этой squadra di punto*, - это настоящие подземные бойцы, и мы были уверены, что они проникнут до самого дна пропасти.

* (Передовой отряд.)

Итак, Жорж Лепине из Баньерес-де-Бигорре, Жак Теодор из Ганда (Бельгия) и Даниель Эпилли из Лиона идут сейчас на приступ рекордных глубин, а за ними следом - Жорж Баландро и Мишель Летрон, на которых возложено непомерно трудное дело зафиксировать топографию всех проходимых отрядом мест.

* * *

Пятница 14 августа, день смерти Марселя Лубена.

Гарун Тазиев, находящийся в это время в составе геологической экспедиции в Бельгийском Конго, а в прошлом году с начала и до конца присутствовавший при агонии своего товарища, написал проникновенные строчки о последних минутах его жизни:

"Марсель издал тихий стон, первый после того, как он упал на камни. Затем второй, потом третий. Тяжелое дыхание остановилось. Жестокой борьбе наступил конец. Еще один, еще более тихий стон и... последний вздох...

Мерей склонился над ним, потом молча поднялся. Неподвижные, не произнося ни слова, мы смотрели на нашего мертвого друга.

Доктор наклонился опять, протянул руку и осторожно закрыл глаза умершему. Жак Лябейри встряхнулся, направился к телефону и взял трубку.

Голос его был холоден.

- Алло, подъемник! Говорит Лябейри.

- Марсель Лубен скончался.

Да, пять минут назад Марсель умер.

Я посмотрел на часы: 22 часа 15 минут. Падение произошло 36 часов назад".

Траурную мессу одновременно отслужили в Мазерес, родном селении Марселя, в Сент-Энграсе, последнем селении долины (там он любил заходить в церковь, чтобы, как он говорил, "помолиться доброму богу Сент-Энграса"), и у края пропасти, где аббат Атту произнес очень прочувствованное слово.

После мы узнали, что передовая партия, в тот момент дошедшая до дна, остановилась, чтобы соблюсти полную чувства минуту молчания.

* * *

На следующий день, 15 августа, когда наше нетерпение дошло до крайности и нас начало беспокоить долгое молчание товарищей, в 15 часов 10 минут телефон из глубины зазвонил. Это был Лепине. Его сообщение распространилось как молния по лагерю, среди пастухов и дошло до соседнего лагеря, где карабинеры и наши запиренейские друзья ждали исхода экспедиции.

Лепине коротко рассказал, что после двух ночей, проведенных на больших глубинах, и попутного открытия и пересечения еще четырех колоссальных залов, отряд и шедшие за ним следом топографы прошли всего 2600 метров и достигли дна пропасти на глубине 656 метров.

Непосвященные, молодежь спрашивали:

- И что же говорят эти цифры?

- Они великолепные и в то же время обманывающие.

- То есть?

- Потому что самая глубокая пропасть в мире Тру де Гляз в Изере измеряется 658 метрами* глубины и что Пьерр-Сен-Мартен оканчивается на глубине 656 метров.

* (В спелеологической сводке Ф. Тромба (F. Trombe. Traité de spéléologie, 1952, p. 351-352) пропасть в Изере (Франция) 658 м глубиной названа системой Дан-де-Кроль и под этим именем вошла в нашу карстоведческую литературу (Н. А. Гвоздецкий. Карст, изд. 2, М., 1954, стр. 212 и др.). Сейчас эта пропасть, как и пропасть Пьерр-Сен-Мартен (пропасть Лепине), исследование которой описывает Н. Кастере, уже уступила мировое первенство глубины.)

Но тем не менее следовало зарегистрировать эти замечательные, хотя и обманувшие наши ожидания результаты, отдав должное твердости и щепетильной честности топографов Баландро и Летрона, не изменивших своему делу и не прибавивших к измерениям двух или трех метров, чтобы сравняться или превзойти глубину Тру де Гляз.

Я думаю, здесь будет позволительно привести краткую выписку из записной книжки Мишеля Летрона, который должен был начать свою военную службу на следующий же день после окончания экспедиции, и к его великой радости, к тому же вполне правильно, он был приписан к водолазной части.

Накануне, проработав весь день, Мишель и Жорж, наконец, поставили палатку среди невероятного хаоса, где они в большом неудобстве провели беспокойную ночь.

* * *

"Просыпаюсь, чувствую себя скверно: спина озябла, промок совершенно, сырость пронизывает всё и вся. Высовываю руку. Какой ужас! Снаружи еще в четыре раза сырее. Смотрю на часы: 9 часов - утра или вечера? Подумаем: если 9 вечера, то я проспал почти 24 часа - это слишком. Значит, 9 утра. Нужно вставать. Джо открывает один глаз и, видя меня в нерешительности, говорит без жалости:

- Девять часов утра, будем вставать и заниматься топографией.

- Опять это слово, опять то же с раннего утра. Экое свинство!

- Ничего не поделаешь, старина, надо.

- Ладно, встаю.

Натягиваю трико; я его тщетно пытался просушить в пуховом спальном мешке, затем совершенно мокрый комбинезон Никогда мне не приходилось, проведя ночь в палатке испытывать что-нибудь более неприятное. Ноги быстро засовываю в ботинки, зашнуровываю гетры, надеваю ремни и каску.

Джо уже встал, протирает и оправляет карбидную лампу.

- Советую тебе сделать то же, - и он протягивает "свою" коробку с карбидом, - твою сохраним до дна, - говорит он с лукавой улыбкой.

Собираясь вскипятить кофе, с досадой вижу, что спиртовка пуста. Упрекаю Джо, хотя он ни в чем не виноват, но терпеливо сносит укор. Теперь в течение трех дней у нас не будет ничего горячего. И это после того, как мы дотащили сюда эту спиртовку! Завтрак состоит из сгущенного молока, мясных консервов... холодных - и это все. Продовольствия не так уж много, и приходится экономить.

В 10 часов все готово: пневматические матрасы и спальные мешки скатаны, палатка сложена, мешки затянуты, и мы отправляемся в путь, в неизвестное. Куда мы идем? Мы ничего не знаем и строим догадки, каков будет конец: затопленный колодец, сифон, загромождение?

А в голове продолжает мелькать: карабканье вверх, остановка, визирование, записная книжка, карандаш, буссоль. И опять все то же, акробатика, остановка, визирование и т. д."

* * *

Жак Теодор, сильно хромавший и бородатый, как бродяга, первым поднялся на поверхность и в общих чертах набросал мне конфигурацию пропасти, откуда следовало, что наши друзья открыли и обследовали еще четыре грандиозных зала, пока не достигли последнего, конечного тупика, где провели целый день, тщетно отыскивая продолжение. По пути мельком видели, но из-за отсутствия времени и из-за усталости оставили неосмотренными расширения и продолжения залов и примыкающих к ним вестибюлей.

Не надо было большего, чтобы я решил спуститься в пропасть с Мереем и Леви, который на этот раз почти уже свободный от организационных забот мог нас сопровождать и посвятить некоторое время исследованию.

Отряд "Б" (Эпелли) был поэтому сменен отрядом "С", бывшим не чем иным, как частью отряда "А".

Смена произошла на глубине пропасти, где находился телефон и где скопились в живописном беспорядке невероятные груды материалов и продовольствия.

Последовали длительные объяснения и комментарии, бесконечные описания, в общем довольно путаные, потому что некоторые буквально падали от сна. Не было конца поздравлениям и рассказам. Эрто рассказал, как, оставшись один с испанцем Ассенс в залах Лубена и Элизабет Кастере, он заблудился и долго блуждал со своим молодым, совершенно упавшим духом спутником; юношу в нервном припадке пришлось срочно поднять наверх.

Сам Эрто, уже девятый день находившийся в пропасти, был удивителен. Правда, ввалившиеся щеки густо заросли бородой, но он в общем держался изумительно. С тяжелой аккумуляторной батареей через плечо он не переставая продолжал наводить свои громоздкие прожекторы, снимая разные виды пропасти и участников экспедиции в различных положениях.

Я уже не помню, кто рассказал о случае с Янссенсом во время спуска в большом колодце.

Оказалось, что наш товарищ Янссенс, опустившись до балкона "80 метров", перешагнул через доску, которую я там вставил во время своего первого спуска, и принялся за какое-то, по-видимому, очень сложное дело, потому что наверху было слышно, как он ворчал и сопел в свою телефонную трубку.

- Что ты говоришь и что ты там делаешь? - спросили сверху.

- Да вот стараюсь спуститься лицом к пустоте.

- А зачем тебе нужно спускаться непременно лицом к пустоте?

- Да потому что так написано на доске.

На самом деле, Лепине, отпиливший доску и придавший ей нужную форму, на одной стороне написал красной краской "Face au vide"*, чтобы я правильно поместил доску, предназначенную задерживать камни на балконе.

* (Лицом (т. е. этой стороной) к пустоте.)

Янссенс принял указание по своему адресу и старался следовать ему буквально.

- А историю с мулами, знаете вы ее? - пустился рассказывать еще кто-то.

Оказалось, что, когда Кастере как-то сидел на краю пропасти около лебедки, один из носильщиков сказал ему, что караван мулов, с нетерпением тогда ожидавшийся, уже виден и скоро прибудет в верхний лагерь. Вход в пропасть был связан телефоном с этим лагерем, расположенным выше па склоне горы, и Кастере сейчас же взялся за трубку:

- Алло, алло! Мулов заметили? Разгрузите их немедленно и тотчас пришлите сюда высланные из По новые парашютные ремни.

- Какие мулы? Мы не ждем никаких мулов, - ответил голос.

- Как какие мулы? Ну мулы, вышедшие сегодня из деревни Аретт. И, по-видимому, они уже показались. Вы их не видите?

- Нет, нет, не видим никаких мулов и очень бы удивились, если бы они здесь появились.

- Что за вздор, вы что - с ума сошли? Кто у телефона? - вышел из терпения Кастере.

- Здесь у телефона? Лепине.

Оба аппарата стояли рядом; Кастере в поспешности схватил трубку телефона, проведенного в пропасть, и всеми силами старался убедить Лепине, находившегося на глубине 350 метров, что он должен ждать прибытия обоза мулов.

Как видите, встреча была веселая. Но нужно было подумать о серьезных вещах и расстаться.

Партия "Б" должна была вернуться к дневному свету, а партия "С" снова погрузится в глубины пропасти. Мерей, Леви и я уже начали спускаться по обвальному склону зала Лепине, когда нас окликнули:

- Эй, вы, заступ не забыли захватить?

- Заступ? Это зачем?

- А чтобы углубить пропасть!

Последние взрывы смеха и пожелания удачи...

* * *

За один прием мы пересекли залы Лепине, Элизабет Кастере и Марселя Лубена. Миновали то место, где несколько дней тому назад окрашивали воду ручья флюоресцеином; прошли вдоль длинного коридора "Метро" где рядом могли проехать десять железнодорожных поездов, и, наконец, дошли до Большого Барьера, конечного пункта нашего предыдущего маршрута. Там, воспользовавшись остановкой, я распаковал тяжелый авиационный альтиметр, доверенный нам летчиками из По. Я его тщательно отрегулировал и наблюдал с самого первого дня, без конца выверяя отклонения, испытывая чувствительность и точность на уровнях, разница в которых была известна. Альтиметр меня вполне удовлетворял, и я был уверен, что с этим прибором получу точные и очень ценные данные.

Стоя, как и во время нашей первой рекогносцировки, наверху Большого Барьера, мы сегодня уже имели право спуститься до потока, протекавшего через зал, свод которого ускользал от прощупывания светом даже очень сильного электрического фонаря.

Наши предшественники проявили большую внимательность, посвятив зал тому, кому они были обязаны возможностью спуститься в пропасть (и подняться наверх) без неприятных происшествий: инженеру Квеффелеку. Пересекая зал Квеффелека, мы также с благодарностью вспоминали нашего "великого колодезника" и не замедлили проникнуть во второй неф*, еще более обширный и еще более хаотичный, - зал Адели, названный так в память того, что прошлый год Лепине провел в добровольном заточений на далекой Земле Адели.

* (Неф - архитектурный термин, обозначающий вытянутую в длину, обычно прямоугольную в плане часть высокого помещения (храма и т. п.), разделенного в продольном направлении колоннадами или арками.)

Пересечение зала Адели потребовало непрерывной изнурительной гимнастики, как и преодоление подобного же мифического хаоса всех прочих залов пропасти. Сражаясь с богами, гиганты нагромоздили Пелион на Оссу, чтобы взобраться на Олимп. Не здесь ли происходила эта борьба титанов? Нет, здесь титаны называются Тектоникой, Эрозией, Растрескиванием; эти природные агенты - явления гидрогеологии создали архитектуры, выходящие за пределы человеческих мерок: нефы колоссальной высоты и протяженности, беспорядочные завалы упавших со сводов огромнейших глыб породы.

Эти нагромождения скальных обломков, достигающие 30 и 40 метров высоты, заваливают залы, скапливаются, непрерывно перемещаются бурно разливающимися водами потока, все подмывающими, все смещающими и все переносящими. Поэтому, в то время как обычно от посещения пещер остается впечатление тишины, неподвижности и тысячелетней безмятежности, тут, наоборот, впечатление совсем другое. Здесь оказываешься в земной полости в самый разгар ее эволюционного развития, находящейся в состоянии непрерывного потрясения, в пещере молодой, говоря геологически, и "живой", где силы природы активно работают и борются. Стены и своды (когда их можно разглядеть) носят внушительные свежие шрамы, следы отслаивания и откалывания масс породы, обрушивающих вниз тонны камня*.

* (Кастере, по-видимому, не вполне точен, характеризуя эту пещеру как молодую. Крупные размеры залов, связанные с этим неустойчивость потолка и обвалы, наоборот, свидетельствуют о ее большой зрелости.)

Нигде не видно первоначального каменного пола пещеры; он всюду замаскирован, скрыт под горами навороченных глыб, перебираться через которые приходится с трудом и очень осторожно, потому что все здесь подвижно. Некоторые обломки скал величиной с дом несут на себе следы разрушения, доказывающие, что "они работают". Другие же, не такие чудовищные по размерам, разбились и лежат в равновесии. Если, ухватившись рукой за каменную глыбу, видишь, что она начинает наклоняться, нужно немедленно отпустить руку; если идешь по плите и она начинает качаться, то нужно или прыгнуть, или быстро переступить. И всюду видны бесчисленные, совсем свежие звездчатые следы от ударов упавших сверху "снарядов" самых различных размеров.

Все это вместе взятое придает пещере Пьерр-Сен-Мартен атмосферу крайней ненадежности, враждебности, создает постоянную обстановку опасности и страха, которого, поверьте нам, никто не может избежать. И над всем этим господствует постоянно преследующая мысль о возможности серьезного несчастного случая и организации спасения; о подробностях стараешься не думать.

Среди этого фантастического пейзажа случай заставил нас пройти мимо пирамидки, сложенной из плоских камней. Это скромное сооружение напомнило нам, что наши товарищи прошли здесь несколько дней назад. Но зачем этот знак? Запечатлена ли им просто остановка, место бивуака? Опознавательный ли это знак, указывающий направление, - геодезический знак топографов Баландро и Летрона?

Да, здесь действительно стояли они; можно различить место, где они пытались выровнять почву, чтобы поставить свою маленькую палатку, а на соседнем большом камне ножом выцарапано: "Лагерь топографов. G. В. М. L."*.

* (Жорж Баландро, Мишель Летрон.)

Отважные ребята! Нельзя сказать, чтобы их лагерь был очень комфортабельным. В записной книжке Мишеля Летрона, побывавшей у меня в руках после окончания работы экспедиции, рассказывается, при каких обстоятельствах они попали сюда. Из рассказа видно, что труд их был нелегким и не оставлял времени, чтобы восхищаться фантастическими пейзажами.

Вот коротенькая выдержка из этой записной книжки:

"Все время идем вперед, поднимаясь, спускаясь... Жорж идет первым, разматывая метражную ленту. Не видя больше моего света, он останавливается и кричит.

Его крик, наполовину заглушенный шумом гремящего потока, значит: "Можешь идти сюда, можешь визировать, я не двигаюсь".

Ставлю громоздкий треножник, долго нащупываю надежное место для третьей ноги - о, эта третья нога! - прилаживаю клинометр на треножнике и долго шарю глазами в темноте, отыскивая маленькую светлую точку фонаря Жоржа.

Нашел. Отлично.

Жорж не двигается; ставлю уровень на место, передвигаю буссоль; вынимаю записную книжку, карандаш, определяю углы и делаю заметки. Теперь прячу записную книжку в правый карман комбинезона, клинометр в левый, а карандаш в третий карман, подхватываю треногу и кричу в свою очередь.

Жорж переводит: "Мишель кончил съемку и сейчас подойдет". Отмечаю число метров, а он сматывает ленту, которую я держу за конец. В то время когда я снимал, он зарисовывал формы галереи.

Ну вот, лента зацепилась! Нужно идти отцеплять. Готово.

А чтоб ей, опять зацепилась!

Наконец, она у меня в руках, и я присоединяюсь к Жоржу. "47 метров", - говорит он и отправляется до следующей станции, отыскивая себе дорогу среди глыб...

21 час. Снимаем.

21 час 30 минут. Продолжаем снимать.

22 часа. Довольно! Ляжем спать здесь на месте".

Мы находимся в большом зале, названном передовой партией залом Адели. Нигде ни одного плоского места.

Ни одного горизонтального места! - вот характерная особенность пещеры Пьерр-Сен-Мартен, всюду мы его искали и нигде не могли найти.

Вскоре после бивуака топографов мы дошли, наконец, до конца зала Адели и вошли в вестибюль, где стены сблизились, а своды постепенно понижались, придавая обстановке интимность, очень редкую в подземном мире: чувствуешь уверенность, когда можешь одним взглядом охватить пол, потолок и стены.

Черт возьми, но и этот вестибюль тоже превратился в узкий и низкий ход, где было место только для потока, переставшего скакать и образовавшего глубокое озеро; чтобы его пересечь, нужна пневматическая лодка, а у нас ее не было. Но у "них" ее тоже не было, и мы, как и они, нашли узкий и неудобный, повисший над водой карниз. Влезть на него и пробраться по нему с нашими тяжелыми тирольскими мешками было очень трудно.

Подземное озеро
Подземное озеро

Падение в озеро могло быть чревато серьезными последствиями, и мы всеми силами старались этого избежать.

Взгляд на альтиметр показал, что мы спустились среди скал на 60 метров ниже лагеря топографов, но так как перед этим много раз приходилось подниматься, прежде чем достичь этой глубины, то в конце концов это все компенсировалось, и я отметил с некоторой досадой, что мы находимся на общей глубине всего 520 метров.

Впечатление мимолетное и быстро забывшееся, потому что мы опять попали в большое расширение - зал, где все терялось во мраке. Из-за скудости освещения зрение далеко не проникало, но зато слух надежно осведомил нас о присутствии потока, ворчавшего вдали под гулкими, по- видимому, гигантскими сводами.

Приютившись на обрывистом мысу, мы решаем зажечь магниевый факел - если верить этикетке, горящий три минуты. Несмотря на ослепительную силу света, сопровождавшегося султаном дыма, мы не получили никакого представления о размерах зала. Правда, мрак вокруг рассеялся, отступил; но только отступил, не открыв ничего из конфигурации места. Зал оставался таинственным, но, несомненно, был огромных размеров и, казалось, имел наклон вниз; шум потока затихал где-то глубоко внизу.

В жизни моей не видел ничего подобного, ничего настолько колоссального.

Действительно, зал оказался очень наклонным, и продвижение по нему было поразительно похоже на спуск от скалы к скале в горах, когда оставляешь позади очень пересеченную вершину. Но вместо яркого света больших высот, где воздух легкий, озонированный и пронизан ультрафиолетовыми лучами, здесь мы углублялись в ночь подземных областей, где воздух полон эманаций земли и радиоактивных излучений, выделяемых первичными породами.

Когда мои собственные телодвижения и положение равновесия позволяли, я забавлялся, наблюдая особенности альпинистских стилей моих спутников. Совершенно различными приемами и при помощи совсем разных движений им все же удается не разъединяться, и они то идут за мной по пятам, то уходят вперед в этом пробеге по пропасти, куда нас сбросили уже много часов назад.

Забавляюсь также и тем, что все мы трое несем архаичные, неуклюжие и обременяющие ацетиленовые фонари, лишающие возможности пользоваться одной из рук. Иногда мы заставляем двигаться каменные глыбы или сыплем из-под ног каменные дожди; эти случайности сопровождаются предупреждениями, очень быстро передающимися от одного к другому, - то веселыми восклицаниями, то глухими, а подчас и откровенными проклятиями, в зависимости от того, был ли "катаклизм" невинным, или угрожающим. И подумать только, что "топо" прошли здесь с их чертовой лентой, треногой и с их вековечной съемкой!

Но вот новый знак, как будто отмечающий окончание - самую дальнюю и самую низкую часть грандиозного зала.

На самом деле именно это и хотела отметить передовая партия четыре дня тому назад: конец зала, названного залом Шевалье в честь нашего друга и коллеги, французского спелеолога, президента Французского спелеологического общества и победителя пропасти Тру де Гляз. Возможно и даже наверное, имя Шевалье пришло в голову членам передовой партии потому, что им казалось, что они приблизились или перешли на Глубину 600 метров, очень близкую к глубине 658 метров Тру де Гляз.

Впоследствии мы узнали, что это было официальное крещение с криками "ура" в честь Шевалье и раздачей рома, предназначенного отогревать замерзших экспедиционников и придавать им бодрости для продолжения работы.

Думаю, что этот "посошок" был очень кстати, потому что мы со своей стороны заметили, что отсюда трудности еще больше увеличились, все усложнилось. Дальше пришлось пробираться в очень пересеченном и извилистом туннеле, где поток, занимавший всю ширину и местами перепадавший через выступы, заставлял нас прибегать к очень рискованным приемам.

И вдруг - апофеоз! Мы вышли, наконец, из этого вестибюля и оказались на балконе; стоя на нем, можно было только догадываться о лежащей ниже и уходящей вдаль огромной пустоте. Под нашими ногами поток падает каскадом, уходя в черноту до глубины, которую мы не могли оценить. Магниевый факел трещит, освещает изумительный плафон в виде купола, к которому поднимается толстая колонна дыма; потом все опять погружается в тьму. Мы не увидели ничего, что хотели бы увидеть, то есть форму и размеры пещеры.

Пока вынимаем из мешков и разворачиваем в пустоту 40 метров лестницы. Но этого оказалось мало, чтобы спуститься вдоль неприятной сланцевой стены, и мы закончили спуск на веревках, оказавшись у подножия каскада, где поток возобновил свой беспорядочный бег по залу, превосходившему размерами все, что мы видели в тот день под землей.

Продолжая идти дальше среди чудовищно нагроможденных громадных каменных обломков и спустившись по очень наклонному завалу, мы вышли на единственное горизонтальное место пещеры: на пляж шириной 40 и длиной 80 метров, состоявший из огромных окатанных валунов. Здесь поток, выпитый своими собственными аллювиальными отложениями, просочившись, убегал, исчезал окончательно, потому что пропасть здесь оканчивалась!

В конце пляжа известняковая стена высотой в 100 метров замыкает гигантский зал, где поместились бы два собора Парижской Богоматери: длина его больше 200 метров, ширина 120, а высота 100 метров.

Этот зал получил название "Зала Верна" в честь лионских скаутов, принадлежащих к клану Верна (по имени грота Верна).

Выйдя из лагеря в зале Лепине в 8 часов утра, мы дошли до последней стены в 17 часов; дошли измученные, но счастливые.

Усталость, валившая с ног и временами приводившая в отупение, красноречиво читалась на лицах - что видно и на снятых внизу фотографиях.

Утомление проявлялось по-разному: например, когда Леви хотел написать на стене G.S.P.S.M. (Спелеологическая группа Пьерр-Сен-Мартен), то написал буквы наоборот, а одну пропустил совсем.

Но были, конечно, моменты просветления, и нетрудно поверить, что с альтиметром мы уже, конечно, сверились со всей серьезностью и нетерпением. Надо сказать, что мы не соглашались с цифрами, полученными топографами, думая, что к концу зала Шевалье они сами наполовину спали от усталости.

Короче говоря, я еще раз распаковываю драгоценный прибор. О боже, стекло разбилось, и трещины расходятся во все стороны!

Но испуг быстро прошел. От удара, происшедшего, вероятно, во время последнего спуска по лестницам, стекло только треснуло, но игла не пострадала.

Я осторожно кладу на землю прибор, но Леви вдруг вмешивается:

- Вы плутуете!

- То есть как это плутую?

- Да, вы плутуете, вы кладете не в самом низком месте пропасти.

И, хитро улыбаясь, он мне показывает пальцем у подножия большой стены яму в метр глубиной, неоспоримо самую низкую точку пропасти!

Альтиметр окружен, по нему похлопывают, и чтение делается в нониусе, то есть в десятых долях миллиметра; результат - 729 метров, затем плюс один метр на яму у стены, куда поместить прибор невозможно.

Итак, пропасть Пьерр-Сен-Мартен глубиной 730 метров - самая глубокая в мире*.

* (В настоящее время пропасть Пьерр-Сен-Мартен уже не является глубочайшей в мире. После 1953 г. в пещерах Франции была достигнута еще большая глубина: в пещере Берже на известняковом плато Сорнен (Веркор) спелеологи-альпинисты из Гренобля спустились на глубину 985 м и обнаружили дальнейший спуск более чем на тысячеметровую глубину. С этой пропастью по глубине соперничает пещера Танталь в восточных Альпах (в Австрии), в которой австрийские спелеологи и альпинисты проникли на глубину более 1000 м (см. С. И. Капелуш. Глубочайшая карстовая пещера в Альпах. "Природа", № 2, 1957, стр. 100). )

Между тем я замечаю медленно ползущую по скале многоножку, нечто вроде обесцвеченного, белого как снег тысяченога. Я указываю на насекомое доктору, энтомологу группы; доктор ловит многоножку и сажает ее в трубку со спиртом, говоря: "Самое глубинное насекомое в мире".

Восемнадцатого августа в 4 часа утра, то есть после 19 часов непрерывного марша, мы прошли 6 километров (вперед и назад вместе) среди фантастического подземного хаоса и вернулись в зал Лепине. Там мы нашли с ничем не омраченной радостью наши палатки и спальные мешки. Подчеркиваем, с "неомраченной" радостью, потому что с жадностью посмотрев на альтиметр, увидели, что он вернулся назад к своему исходному показанию. Итак круг завершен - контрпроверка это доказала; теперь правильность зарегистрированных цифр уже не вызывает сомнений, и мы можем спать спокойно.

Но спали мы все-таки недолго, и уже в 9 часов утра я вызываю по телефону поверхность. Отвечает Бидеген. Он рад, узнав, что мы вернулись живы и невредимы на дно колодца, и справляется о результатах наших исследований в коридорах, замеченных головной партией.

- Ни второстепенных вестибюлей, ни боковых продолжений пещер нет, - говорю я мрачным голосом. - Все это было иллюзией, правда вполне нормальной, принимая во внимание величину залов.

- В общем ничего нового, - приходит к заключению разочарованный Бидеген.

- Нет есть; есть одна подробность, о которой я и хотел вам сообщить. Дело в том, что топографы ошиблись, глубина пропасти не 656 метров.

- Да что вы! - восклицает пришедший в волнение Бидеген. - Но ведь вы, наверное, тоже спустились до конца.

- Конечно, спустились и установили, что глубина пропасти не 656, а 730 метров.

- !!!

Через несколько минут телефон звонит опять. У телефона тот же Бидеген, он ликует и хочет все сказать зараз, в результате слышен только скрежет и треск. Мое сообщение произвело наверху впечатление разорвавшейся бомбы. Взялись за цифры топографов и сделали пересчет, вновь сложили углы визирования более внимательно, чем в первый раз. Инженер Квеффелек вспомнил, что какие-то углы забыли прибавить!

- И вы знаете, мой дорогой Кастере, сколько это в общем выходит? - закончил свои объяснения Бидеген.

- Сколько же?

- 728 метров.

- Muy bien. Вот так - это другое дело!

Теперь все объяснилось и уложилось в определенный порядок. И так как топографы нашли 728 метров с клинометром, а мы 729 по альтиметру (с последней ямой всего 730), то было решено, что окончательной и официальной цифрой будет 728 метров.

Уже только для одного этого уточнения, не говоря о других причинах, хорошо, что мы спустились до самого конца пропасти.

* * *

Когда кончился обмен восторженными поздравлениями и общая приподнятость несколько улеглась, Бидеген поделился с нами положением вещей, заставлявшим его не без основания тревожиться. За время нашего спуска в глубину пропасти, то есть в течение 24 часов, не удавалось опустить трос до дна колодца. Он упрямо задерживался по дороге, застревал, спуск ужасно затягивался, и, наконец, все застопорилось. Приходилось все-таки использовать очень опасный прием, которого мы так старались избежать, то есть отправить людей на уровни 80, 190 и 213 метров, чтобы освободить канат и опустить его до нас. Вслед за тем Третар, Баландро, Летрон и Эпелли в течение долгих часов сменяли друг друга на этих опасных и мучительно неудобных постах. Не было никакого другого способа выбраться из пропасти, и только таким образом Леви и Мерей были подняты на поверхность.

Оставшись один, я еще раз пошел на могилу Марселя Лубена, где оставил фотографию его родителей и букетик иммортелей, переданные его отцом во время нашего свидания. Затем я приготовился к подъему.

На месте бивуака я в последний раз окинул взглядом некоторые вещи и непортящиеся продукты, оставленные там до будущего года: банки с консервами, сгущенное молоко, армейские пайки и т. д.

Я уже мысленно прикидывал, во что выльется экспедиция 1954 г. с ее серьезной программой. В этом году мы вели исследование вниз по течению потока на французской территории и совершенно ничего не знали об обстановке его верхнего течения, то есть под большими лапье уже на испанской стороне; наша попытка обследования пропасти в этом направлении была прервана несчастным случаем с Мереем.

Вспомогательный телефонный провод, отчасти бывший причиной застревания троса, был поднят, и я оказался лишенным связи с поверхностью.

Оттуда, с огромной высоты, до меня доносился приглушенный звук свистков и гремели залпы камней, часто пушившиеся на большую обвальную кучу; камни отскакивали и рикошетом ударялись о скалу, служившую мне прикрытием.

Но вот, наконец, долгожданный трос: он покачивается в нескольких метрах от пола, медленно опускаясь со скоростью 5 метров в минуту.

Жозеф Бидеген помогает Норберту Кастере надеть снаряжение
Жозеф Бидеген помогает Норберту Кастере надеть снаряжение

Я заранее надел все обременительное снаряжение и прицепил два мешка с материалами, приходившиеся на долю каждого из нас.

Присоединяю свой телефонный аппарат к тросу и при­цепляю к нему самого себя. Даю сигнал - и медленный, величественный, торжественный подъем начался. Полчаса первого ночи.

Почему, поднимаясь, я поставил на пол две зажженные свечи? Может быть, инстинктивное желание рассеять мрак? Или из простого любопытства, чтобы видеть, как они постепенно будут исчезать из виду, по мере того как я буду подниматься? Инстинкт или любопытство? Не знаю.

Поднимаясь к сводам зала Лепине, я был ниже атмосферного явления, много раз наблюдавшегося в последние дни из лагеря; но вот я в него проник и в нем исчез, - я имею в виду пелену тумана, настоящее подземное облако, возникающее в некоторые дни и часы благодаря особым метеорологическим условиям.

Вполне естественно, что подземная система, образованная большим вертикальным колодцем и цепочкой расположенных ниже крупных залов, прорезаемых потоком с очень холодной водой, обладает своим собственным климатом, особым режимом температурного обмена, воздушными токами и особенностями конденсации, иногда выражающейся в выпадении дождя или плавающем, как сегодня, облаке. Кроме того, в узком внешнем отверстии пропасти иногда создается движение воздуха то в глубь пропасти, то из нее, сопровождаемое мощным, низкого тона заунывным воем. Звук этот производит неприятное впечатление.

Сейчас я планирую и верчусь среди вуалей все более и более густого тумана и, наконец, мотаюсь в настоящей вате, а мой фонарь бросает вперед светлые конусы, как фары автомобиля в тумане.

Благодаря телефону я могу делиться своими впечатлениями и наблюдениями с Леви, который даже после полуночи все еще на коленях перед телефоном; он никому не доверил сопровождение меня на протяжении всего подъема.

Леви сказал, что он также проходил через такое же море поистине кошмарных подземных облаков, но утешал тем, что наверху я найду чудную звездную ночь.

После тумана пошел дождь! Я вступил в траекторию падения небольшого водопада и еще раз получил неприятный душ; он меня забрызгивает, обливает и туманит стекла очков, недостаточно защищенных закругленным козырьком большой шарообразной каски.

К слышному в телефон голосу Леви начинает примешиваться, но уже как будто извне и еще издалека, неразборчиво окликавший меня голос. Это дозорный, прицепившийся на узком балконе в стене пропасти на глубине 213 метров.

Благодаря этому волонтеру мне могли прислать конец троса, с помощью которого я сейчас поднимаюсь. Кто это? Я не узнаю голоса, искаженного и отрывистого из-за эха и примешивающихся звуков.

На мгновение задерживаюсь у сомнительного навеса на уровне 240 метров, там где трос застревает в скверной промоине и где он в этом году срывал опасные обвалы камней. Прибываю на уровень поста, обозначенного тенью, привязанной к стене за скальный крюк, как большая злая обезьяна. Живописный силуэт в лохмотьях, в промятой каске, в изодранном, подвязанном телефонным проводом комбинезоне - это веселый подземный бродяга Даниель Эпелли; я никогда еще не видел его таким косматым и таким бородатым. На его балкон льет дождь, он совершенно вымок, но, как всегда, оживленный и улыбающийся; и пока я пристраивался рядом с ним со всем снаряжением и ужасными боковыми мешками, он наклонился и с осторожностью взял что-то стоявшее между сапогами.

- Вот возьмите, выпейте, но только осторожно: очень горячо, - и он протягивает мне весьма подозрительную, помятую консервную банку, полную не менее подозрительной "дымящейся" жидкостью.

При других обстоятельствах и в другом месте я, наверное, не решился бы попробовать это "мэгги", которое он специально для меня вскипятил на сухом спирту, спрятанном на груди, чтобы защитить от капель дождя. Но здесь я с благодарностью и с жадностью быстро проглотил обжигающий бульон, тотчас меня согревший.

Пока я пью, Дан меня рассматривает.

- С вашей стороны это было замечательно, - говорит он.

- Как? По-моему, если кто великолепен, так это вы: прицепились здесь и в таком-то месте ухитрились мне подогреть бульон.

- Нет, я знаю, что я говорю, с вашей стороны было замечательно включить меня в головную партию. Это был самый прекрасный день в моей жизни.

Я был тронут и вполне вознагражден за то, что приведя товарища под землю, в эту страшную пропасть, я еще получил за это такую теплую благодарность.

Но для благодарностей время еще не настало.

Я решил спуститься первым в пропасть и подняться из нее последним из принципа и для дисциплины, а также для того, чтобы быть на месте в случае всегда возможного серьезного несчастья.

Верный себе, я покинул дно колодца последним, но непредвиденные обстоятельства вызвали необходимость поставить двух членов экспедиции на промежуточные посты и тем самым заставили меня подняться раньше их. Все же я был уверен, что товарищи меня за это не осудят!

Покинув балкон Даниеля Эпелли около 15 минут назад, я снова верчусь и качаюсь из стороны в сторону приблизительно в 50 метрах от него, как вдруг движение вверх остановилось.

- Алло, Леви, что случилось?

- Алло, Кастере! Не знаю точно, но мотор остановился.

- Надеюсь, вы мне не устроили остановку из-за отсутствия бензина?

В первые дни экспедиции, когда все еще были бодрыми и неутомленными и когда мы были только на скромной глубине колодца, вдруг случалась остановка. "Что там у вас происходит?" - спрашивает, наконец, начинающий волноваться спелеолог. "Да ничего - бензина нет. Как раз время привести его из Сент-Энграса, сейчас отправляем мула".

- Нет, нет, - уверяет Леви, - у нас сейчас не хватило бы жестокости на такую гадкую шутку. Мы знаем, что вы выдохлись, как и все мы. Пьерр Луи и Россини осматривают мотор, сейчас демонтируют свечи.

- Гм... демонтируют свечи. Скверно, - говорю я себе. - Как правило, когда демонтируют свечи, это значит, что не знают, отчего произошла остановка. Подождем.

Внизу Даниель, не слыша больше моих бортовых толчков и не видя меня из-за выступа, спрашивает, в чем дело.

- Здорово! Это они вас угостили "бензиновой остановкой".

И принялся опять петь, что он может делать часами.

Леви спрашивает:

- Это вы свистели?

- О нет. И должен вам признаться, что не имею ни малейшего желания. Весь этот хлам тянет вниз нестерпимо, а набедренные ремни врезаются в тело.

Леви настаивает:

- Но вот только что, сию минуту вы свистели?

- Да нет же. Но, подождите... да, конечно, это Даниель. Он вперемежку то свистит, то поет.

- Но я совсем не слышу его голоса.

- А между прочим, он горланит вовсю, и его пение гораздо громче его свиста.

Не нашел ли Леви просто предлог, чтобы меня отвлечь и на время заставить забыть о вынужденной остановке? Но он опять настойчиво просит меня сказать Даниелю, чтобы тот свистел и пел по очереди. Даниель выполняет порученный номер, и опять то же заключение, что крики и пение остаются неслышными для Леви, в то время как насвистанные мелодии достигают до него через мою телефонную трубку, плотно прижатую ко рту и находящуюся в расстоянии 50 метров от Даниеля!

Предоставим решение этой акустической загадки специалистам.

Что касается меня, то эта, хотя и очень интересная, загадка не помогла мне забыть о неприятном положении которое постепенно становилось невыносимым.

Я совершенно раздавлен тяжестью, изрезан лямками и ремнями и медленно верчусь то в одну, то в другую сторону, увы, далеко от вертикальных стен. Нет возможности остановиться в неподвижности и хоть немного облегчить себя, ухватившись пальцами за какую-нибудь поверхность.

Чтобы отвести мысли от тягостного положения, становившегося мучительным, стараюсь опять вспомнить "Agur Maria gracias bethia".

- Нет, ничего не выходит, - трудный баскский язык.

Переменим тему. Посчитаем. За исключением кратковременного посещения Мазерес, мое пребывание в пропасти должно было длиться десять дней и десять ночей, что под землей можно выразить как двадцать ночей, так как ночь здесь вечная. Двадцать ночей! И это, может быть, еще не конец...

- Алло, Леви! На какой глубине я нахожусь.

Лебедка снабжена циферблатом, на котором каждую минуту можно видеть, на каком уровне находится опускаемый (или поднимаемый).

- Вы на глубине 170 метров, то есть на половине колодца.

- Алло, Леви, который час?

- Два часа ночи, бедняга!

- А какой день?

- Вот уже два часа, как у нас понедельник 19 августа 1953 г.

Мой простой вопрос и не менее простой ответ вдруг заставили меня закипеть.

- Алло, Леви! Мне пришло в голову нечто, правда, вполне нормальное, но все-таки довольно исключительное, во всяком случае со мной это случается не чаще одного раза в год.

- Что же это такое, - заинтересовался он.

- 19 августа день моего рождения.

- Тогда благословите эту аварию. Если бы вы были уже снаружи, то у вас был бы самый банальный день рождения, тогда как сейчас...

- О да! Конечно, этот день останется в памяти. Я буду долго помнить о своем пятидесятишестилетии встреченном в пропасти...

- Да еще в какой пропасти! - добавил Леви.

Эта авария (забившиеся свечи) была единственной за время экспедиции; механизм все время работал безупречно. Остановка длилась не больше 30 минут, но эти 30 минут были долгим и жестоким испытанием. Поэтому особенно прекрасной показалась усеянная звездами синева ночного неба и особенно оценились удобства нашей общей с Леви палатки, куда мы, спотыкаясь и покачиваясь, как лунатики, направились между последними скалами Пьерр-Сен-Мартена - на этот раз наземными.

* * *

Экспедиция не окупается одним только интересным приключением, чисто спортивным результатом и внушительным мировым рекордом глубины.

Если спелеология - это спорт, то она также и наука, и притом наука многогранная и увлекательная.

В пропасти Пьерр-Сен-Мартен были собраны многочисленные образцы, геологические и метеорологические наблюдения и выводы. Изучены и зарегистрированы физико-химические и метеорологические явления (эрозия, температура, токи воздуха, туман, конденсация, ионизация).

Мы знали заранее, что пещерная фауна будет очень бедной вследствие высоты расположения и низкой температуры в пропасти и что она может состоять только из нескольких микроскопических животных, троглобиев*, приспособившихся к очень трудным условиям существования.

* (Троглобиями называют представителей пещерной фауны, обитающих только под землей, то есть не встречающихся вне пещер на поверхности земли. Как правило, у них редуцированы глаза и пигмент, зато сильно развиты органы осязания и обоняния. )

В свете этих соображений наш сбор был великолепным: восемь различных полуводяных, полуземных троглобиев, ведущих в пропасти свое замедленное существование.

Эти реликты существ, живших на поверхности земли и исчезнувших с нее уже миллионы лет назад, - живые ископаемые, как знаменитая рыба coelacanthe. Их изучение полно интереса и может бросить свет на конфигурацию континентов и морей в минувшие геологические эпохи*.

* (Д-р Жаннель, профессор Естественноисторического музея, на­шел в нашем сборе двух индивидуумов, принадлежащих к новому виду, названному им Aphaenops Loubensi.)

Наконец, наше главное внимание было обращено на гидрогеологию.

Открытие Лубеном в глубине пропасти раньше неизвестного подземного потока было событием, заинтересовавшим специалистов и придавшим последующим экспедициям в пещеру первостепенное практическое значение с точки зрения электропромышленности. Пропасть Пьерр-Сен-Мартен сдержала свои обещания.

Наш прием окрашивания воды потока показал местонахождение гриффона в 7 километрах от пропасти и 1200 метрами ниже в долине реки Сент-Энграс.

Работы 1953 г. позволили проследить поток под землей на протяжении почти 3 километров и спуститься на глубину 728 метров.

Внутренняя топография, сопоставленная с топографией поверхности, даст возможность уточнить место, где удобнее всего пробить в склоне горы горизонтальный туннель в несколько сот метров длиной, чтобы довести его до конечного зала Верна. Таким образом удастся перехватить поток, вывести его на поверхность и с высоты 600 метров по трубам подвести к турбинам центральной гидроэлектростанции. Осуществление этого проекта даст стране миллионы киловатт в год, и в частности позволит обитателям долины Сент-Энграс, у которых еще нет электричества, не освещаться больше керосиновыми лампами.

Этот рассказ о пропасти Пьерр-Сен-Мартен, я думаю, будет позволено заключить словами, что редко спелеологическая экспедиция встречала столько трудностей и опасностей и вместе с тем окончилась с такими результатами. Она, увы, стоила жизни лучшему из нас. Но попытку надо было сделать. Ее исход в 1953 г. нас вознаградил, оправдал и отомстил за критику, за язвительные остроты и за абсолютно ложные или клеветнические сообщения, которые в течение трех лет в погоне за сенсацией помещались в некоторых органах печати, в то время как мы хранили молчание, потому что трудились и подвергались опасностям в самой глубокой пропасти в мире*.

* (Когда EDF проведет туннель до конечного зала пропасти, то исходя из общих данных по нивелировке Франции, будет возможно узнать еще более точно глубину пропасти.)

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательский поиск


Диски от INNOBI.RU


© Карнаух Лидия Александровна, подборка материалов, оцифровка; Злыгостев Алексей Сергеевич разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://speleologu.ru/ "Speleologu.ru: Спелеология и спелестология"