НОВОСТИ   БИБЛИОТЕКА   КАРТА САЙТА   ССЫЛКИ   О САЙТЕ  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Священная пещера Лабастид

В апреле 1932 года, десять лет спустя после открытия пещеры Монтеспан, поиски и исследования подземных пещер, которые я из года в год веду в Пиренеях, привели меня к границе департаментов Верхняя Гаронна и Верхние Пиренеи, на край пустынного плато Ланнемезан, заросшего папоротником, утесником и вереском. С высоты этого конуса из наносных пород, образовавшегося в ту отдаленную геологическую эпоху, когда Пиренеи были несравненно выше, чем теперь, открывается величественная панорама протяжением более 200 километров. Всюду, куда хватает глаз, видны цепи гор все еще довольно внушительной высоты, среди которых выделяются такие гиганты, как Пик дю Миди, покрытый вечными снегами, пирамида Монтегю, крутые склоны Арбизона, а за ними, у самого горизонта, - зубчатые гребни пограничных гор и вершины испанских Пиренеев, увенчанные белыми шапками льда.

На первом плане видны невысокие, в большинстве своем безымянные, вершины пиренейских предгорий, густо заросшие буковым и еловым лесом. Именно здесь, в начале долины Ор, неподалеку от места, где воды Несты сливаются с водами Гаронны, в отвесной скале, омываемой бурными струями Несты, находится вход в пещеру Лортэ, прославленную на весь мир плодотворными раскопками известного археолога Эдуарда Пьетта, открывшего в 1873 году в этой пещере интереснейшую стоянку первобытного человека.

Оставив в стороне эту запечатленную в анналах археологии, но уже досконально обследованную к тому времени пещеру, я направился к группе малоизвестных и почти не исследованных пещер, расположенных между долинами Несты и Адура, в гористой и лесистой местности Барони, которую местные жители называют "краем сорока пещер".

По указанию моего друга Леона Дюкасса, большого знатока этих мест, я начал свои исследования с обширных и глубоких пещер Лабастид, неподалеку от деревушки того же названия, укрывшейся в воронкообразной котловине площадью около ста гектаров, окруженной со всех сторон ландами Ланнемезана и невысокими вершинами пиренейских предгорий,-Многочисленные родники, стекающие с гор в эту котловину, сливаясь, образуют бурный ручей, питающий влагой тучные окрестные луга. Миновав деревню, ручей сбегает на дно котловины узким извилистым оврагом, который заканчивается зияющим отверстием в скале - входом в пещеру, называемую Ла Спуг. Воды ручья с шумом низвергаются в это отверстие и исчезают в нем.

Этот подземный ручей снова появляется на свет двумя километрами дальше, близ селения Эспаррос, пройдя сквозь гору, препятствовавшую его дальнейшему пути по поверхности земли, - обычное, часто наблюдаемое явление в Пиренеях, где существует великое множество подобных гидрогеологических феноменов.

Наличие подземного туннеля между селениями Лабастид и Эспаррос не вызывало сомнений, но исследование этого туннеля считалось невозможным, поскольку проникнуть в него со стороны Эспарроса нельзя; расселина же, где. ручей уходит под землю, слишком узка, чтобы в нее мог пройти взрослый человек. Еще в 1897 году известный исследователь пещер Арман Вире приезжал в Лабастид и согласился с тем, что исследование этого подземного потока неосуществимо.

Будучи хорошо тренированным по части погружения в холодные воды подземелий и имея уже достаточный опыт форсирования подземных водных преград, я без колебания решил спуститься под землю вместе с бурными водами ручья Лабастид.

Добравшись до места, где ручей уходит под землю, я разделся догола, поскольку плавать и двигаться ползком под землей в одежде неудобно и даже опасно (она стесняет движения, сохраняет влажность и цепляется за все выступы и шероховатости), и протиснулся головой вперед в узкую расселину, куда с грохотом низвергались воды ручья Лабастид.

Дело было в начале апреля - время малоподходящее для подобного купания. Вода в ручье была ледяная, и уровень ее высок.

Некоторое время я полз, извиваясь, как червяк, и протискиваясь с отчаянными усилиями между поверхностью воды и скалистым сводом. Ложе ручья подо мной устилала вязкая и дурно пахнущая тина, спина и плечи то и дело задевали за неровности и острые выступы низкого свода. Наконец после мучительных физических усилий и непрестанной тревоги за мою ацетиленовую лампу, которую все время грозила задуть сильная встречная струя воздуха, я с облегчением заметил, что узкий лаз, где я продвигался с таким трудом, оглушенный грохотом низвергавшейся воды, постепенно расширяется. Скоро я уже смог встать на четвереньки, а затем выпрямиться в просторном подземном зале, который я пересек со всей возможной быстротой, горя нетерпением продолжить свое исследование.

Вслед за водами подземного ручья я углубился в извилистый коридор с низким сводом, однако, пройдя метров двести, вынужден был остановиться. Неожиданное и грозное препятствие возникло на моем пути, преграждая дорогу дальнейшему исследованию. Пламя ацетиленовой лампы, которую я держал в руке, вдруг, замигало и стало гаснуть; одновременно я почувствовал резкий приступ удушья. Подземную галерею наполнял отравленный воздух - страшный и коварный враг спелеолога. Я успел разглядеть в полумраке впереди себя огромную кучу гниющих листьев, травы и веток, которую подземный ручей принес сюда с поверхности во время осеннего паводка. Эти органические вещества, разлагаясь, отравляли воздух в галерее и делали невозможным продвижение вперед. Пришлось спешно повернуть вспять и отложить исследование пещеры до того времени, когда воды нового паводка смоют препятствие и воздух в подземном коридоре очистится.


Выбравшись без особых происшествий на поверхность, я, не одеваясь, направился к входу в другую пещеру, черневшему неподалеку от расселины, из которой я только что вылез.

Проникнуть в эту новую пещеру можно лишь через подобие колодца с вертикальными стенками. Только возле одной из них имеется крутая каменная осыпь, по которой я с немалыми трудами спустился на глубину примерно тридцати метров. Здесь передо мной открылась высокая арка, образующая почти театральный вход в пещеру, скрытый в глубине каменного колодца.

Дневной свет кончается здесь сразу, и я, войдя под арку и сделав несколько шагов в глубину пещеры, едва не свалился в новый колодец, разверзшийся у моих ног в полу подземного коридора, почти во всю его ширину. Пришлось обойти его по узкому карнизу, вдоль одной из стен.

Моя ацетиленовая лампа в этот день горела из рук вон плохо и едва освещала мне путь. Только большой опыт и привычка к подземным исследованиям помогали мне продвигаться при таком освещении по обширной пещере, где судьба готовила для меня счастливую находку.

В просторном подземном коридоре свет моей лампы едва раздвигал окружающий мрак, и я решил придерживаться все время одной стены, чтобы не заблудиться на обратном пути.

Перебравшись по каменному карнизу через колодец, предательски зиявший у самого входа, я вступил в наклонный коридор, полого поднимавшийся вверх. Коридор вскоре привел меня в подземный зал с горизонтальным полом, загроможденным глыбами камня и толстыми сталактитами. Между ними кое-где попадались кости животных, глиняные черепки и фрагменты человеческих скелетов - несомненные следы стоянки первобытного человека, а может быть, одного из тех убогих неолитических либо галльских погребений, которые часто встречаются в пиренейских пещерах.

Проходя по коридорам и залам, я не забывал осматривать их стены, как я всегда делаю во время подземных исследований, надеясь обнаружить наскальные изображения. Но на стенах пещеры - неровных и слоистых - не видно было нигде поверхности, пригодной для рисунков, которые к тому же встречаются под землей не так уж часто.

Перелезая через преграждавшие мне путь каменные выступы и валуны, я прошел по длинному коридору, где ноги вязли в липкой, влажной глине, и примерно в 330 метрах от входа очутился в маленьком продолговатом зале, заканчивавшемся тупиком. Низкий свод, плотный, словно утоптанный земляной пол напомнили мне чем-то "зал Медведя" в пещере Монтеспан. Но в скольких пещерах, которые я исследовал с тех пор, у меня возникало вдруг подобное воспоминание - предчувствие (увы, редко подтверждавшееся!), что я на пороге выдающегося открытия! Однако на сей раз предчувствие не обмануло меня, и мое упорство было вознаграждено по заслугам.

Согнувшись в три погибели и едва не вывихнув шею, я при слабом свете немилосердно коптившей лампы принялся осматривать стены и потолок подземного зала. И вдруг с невыразимым волнением заметил как раз над своей головой глубоко врезанные в камень свода штрихи, вид которых никогда не обманывает тех, кто долго отыскивал, открывал, расшифровывал и изучал произведения первобытного искусства на стенах подземных пещер. Но глаза мои были слишком близко от потолка, и я не мог уяснить себе значение этих врезанных в камень штрихов. Я лихорадочно встряхнул лампу и, пользуясь вспышкой ее света, улегся навзничь на земляной пол и бросил взгляд на потолок.


И внезапно передо мной возникла - в пугающей близости! - голова рычащего льва, выполненная с удивительным мастерством.

Голова эта - более крупная, чем в натуре, - поражает своей необычайной, глубоко волнующей выразительностью. Собранная в складки кожа на лбу и на морде, яростно оскаленная пасть и злобно прищуренный глаз придают голове хищника необыкновенно свирепое выражение, которое еще усиливают торчащие из пасти огромные - восемь сантиметров в длину - острые клыки.

Великий безвестный художник доисторической эпохи, вооруженный лишь острым осколком кремня, создал этот шедевр первобытного изобразительного искусства на неровном каменном своде низкого зала, воспроизведя с величайшим реализмом и убедительностью страшное видение, вынесенное им из смертельной схватки с одним из самых злобных и могучих хищников той эпохи - пещерным львом.

Такие находки щедро вознаграждают археолога за годы поисков, за километры, пройденные под землей иной раз с величайшими трудностями. Как передать неизъяснимое чувство, охватывающее исследователя в ту минуту, когда он, один в глубине подземного лабиринта, вдруг оказывается лицом к лицу с неопровержимым свидетельством артистичности, уже свойственной человеку в такую отдаленную от нас эпоху, перед которой древнейшие произведения египетского искусства кажутся созданными лишь вчера!

И как не почувствовать волнение, впервые увидев вновь, столько тысячелетий спустя, облик страшного хищника, населявшего в те бесконечно далекие времена леса и степи нашей нынешней родины! Изображение, сделанное современником, видевшим своими глазами грозного зверя, отважно вступавшим с ним в неравный бой.

За долгие годы исследования и изучения подземных пещер в Пиренеях такая удача, такое счастье выпадали на мою долю только дважды: в 1923 году в пещере Монтеспан (я рассказал об этом открытии в предыдущей главе) и в 1930 году в пещере Алкерди (испанская Наварра), где я обнаружил на стенах превосходные изображения бизонов и северных оленей.

Пещера Лабастид была новой пещерой с наскальными изображениями, открытой мною в недрах Пиренейских гор. Многие такие пещеры "с росписью" причислены к таковым только потому, что на их стенах обнаружены два-три нарисованных или награвированных изображения. Я же, проходя по пещере Лабастид, словно присутствовал на вернисаже богатейшего Салона первобытной живописи, где демонстрировалось искусство двух интереснейших и древнейших эпох: искусство мадлен- ской эпохи и предшествовавшей ей эпохи ориньякской. Искусство обеих этих эпох представлено в пещере Лабастид прекрасно сохранившимися изображениями, время создания которых восходит - по самым скромным, строго проверенным научным подсчетам - к пятнадцатому, а то и к двадцатому тысячелетию до нашей эры.

Оторвав наконец восхищенный взгляд от "рычащего льва", я поднялся на ноги, твердо уверенный, что найду в этой пещере и другие изображения. И действительно, одна из стен и часть потолка подземного зала представляли собой необычайное переплетение рисунков всевозможных размеров, награвированных либо глубокими штрихами шириной в два пальца, либо очень тонкими, еле заметными линиями, видимыми только в боковом свете лампы, И хотя на каменных стенах пещеры можно было различить иной раз целых семь разных животных, напластованных друг на друга (такое наложение одних рисунков на другие - факт, широко известный в археологии: древние художники часто рисовали поверх уже имеющихся на стене изображений, словно не замечая или игнорируя их), я, несмотря на трудность расшифровки этих спутанных и переплетенных силуэтов, с первого взгляда различил длинный фриз, где восемь или десять лошадей, величиной в 1,5-2 метра каждая, либо обращены друг к другу мордами, либо следуют друг за дружкой. Эти лошади, как и многие другие, которых я обнаружил позже в различных местах пещеры Лабастид, чрезвычайно похожи между собой и, видимо, принадлежали к одной и той же породе. У них коренастое туловище, короткая массивная голова, взъерошенная, наподобие щетки, грива и очень длинный развевающийся хвост.

На фризе с лошадьми можно различить контуры бизонов, северных оленей и некоторых других животных, не поддающихся определению, а также множество загадочных черточек и знаков.

Особо следует отметить голову человека, очень четко и детально выписанную, - явление весьма редкое среди рисунков, которые оставили нам в наследство наши далекие предки. Эта голова, награвированная в небольшом углублении стены, в центре фриза с лошадьми, изображена в фас и выглядывает из каменной ниши словно из слухового окошка. Лицо у человека совершенно круглое и очень странное: вместо глаз два глубоко награвированных круга, очень широкий нос с расширенными, словно раздувающимися ноздрями, будто вырубленная ударом топора прямая линия рта и острая бородка. Как-то неприятно думать, что рисунок этот - портрет одного из тех людей, которые оставили нам такие высокие и совершенные образцы своего искусства. Но вероятнее всего - и это подтверждается аналогичными находками, сделанными в других пещерах, - мы имеем перед собой не лицо человека, а ритуальную маску колдуна. Такие маски можно видеть и ныне у современных отсталых народностей. Обведенные кругами глаза и широкие звериные ноздри поразительно напоминают знаменитое изображение колдуна из пещеры Трех Братьев (департамент Арьеж) и одновременно маски "дук-дук", привезенные современными путешественниками с Новой Гвинеи.

Другой рисунок в пещере Лабастид изображает голого человека в маске, с наклоненной фигурой, согнутыми коленями и широко раскинутыми в стороны руками. Это поза ритуального танца, которую мы находим у колдуна, также нагого и замаскированного, из пещеры Трех Братьев, у "просителей" из пещеры Альтамира, у человеческих фигур из гротов Комбарёлль и Марсула.

Такой же одинокий и обнаженный, как пещерный человек, который, впрочем, никогда не отваживался, конечно, забираться в одиночку так далеко под землю, я стоял неподвижно перед этими чудесными изображениями, почти физически ощущая вереницу тысячелетий, отделявшую меня от эпохи, когда они были созданы, и от всех тайн, которые они скрывали.

Однако пора было подумать о возвращении. Много часов прошло с того момента, когда я проник в пещеру, и пламя моей лампы сигнализировало о том, что горючее в ней на исходе. Я двинулся обратно почти ощупью, держась рукой за стену, которая должна была вывести меня на свет, и уже прикидывая в уме, когда я смогу вернуться в эту пещеру, чтобы завершить ее обследование и найти на ее стенах новые рисунки и гравюры.

Добравшись до выхода, я увидел, что солнце стоит уже совсем низко над горизонтом. Но едва я- приготовился сбежать вниз по крутому склону к соседней пещере, где, как, вероятно, помнит читатель, я оставил в кустах свою одежду, как вдруг, к ужасу своему, обнаружил, что в овраге, пустынном в момент моего появления в этих местах, теперь паслось стадо овец, охраняемое молчаливой пастушкой с задумчивым лицом. Сообразив, что вид мой напоминает чемпиона по плаванию, а тело вымазано глиной и покрыто ссадинами и царапинами, я, чтобы не напугать до смерти смуглую хранительницу овечьего стада (которая, вероятно, приняла бы меня за дьявола, выскочившего прямо из преисподней), вынужден был спрятаться в кустарнике и дождаться сумерек, когда пастушка и ее белые овцы выбрались наконец из оврага и направились к деревне.

Два дня спустя я вернулся в Лабастид в сопровождении моей жены. Вдвоем, в пятнадцать сеансов (некоторые из них, весьма продолжительные, вызвали беспокойство у жителей деревни, пришедших однажды под вечер ожидать нас у входа в пещеру), мы описали, зарисовали и сфотографировали наскальные рисунки, рассеянные на всем протяжении пещеры Лабастид. С компасом в руках мы сняли план пещеры, однако не успели завершить полностью ее исследование. В пещере Лабастид существуют вертикальные колодцы, которые ведут в нижние этажи, расположенные глубоко под землей. Спустившись с помощью веревки в некоторые из этих колодцев, мы обнаружили на дне их русло того самого подземного потока, который исчезает в расселине близ деревни Лабастид и снова выходит на поверхность земли у селения Эспаррос.

Детальное обследование верхнего этажа пещеры (единственного, который посещали первобытные люди) позволило нам найти на отдельных каменных глыбах, на стенах и на сводах изображения лошадей, северных оленей, бизонов, пещерных медведей и пещерных львов, каменных баранов, кабанов и даже одной птицы (по-видимому, дрофы). Однако явное преобладание среди этих изображений силуэтов лошадей побудило меня назвать "гротом Лошадей" эту обширную безымянную пещеру, чтобы отличать ее впредь от всех соседних, носящих общее имя пещер Лабастид.

Некоторые рисунки в "гроте Лошадей" относятся к ориньякской эпохе. Они более примитивны и несовершенны, потому что древнее на несколько тысячелетий. Но подавляющая часть изображений выполнена художниками следующей за ориньякской - мадленской эпохи, того легендарного периода в предыстории, который недаром называют эпохой расцвета первобытного искусства.


В двухстах метрах от входа огромная каменная глыба, упавшая когда-то с высокого свода, частично загораживает проход по центральному коридору. На ровной поверхности ее видна большая фигура лошади, награвированная штрихом и окрашенная в красный цвет; только грива и копыта у нее черные. Это единственный образец первобытной живописи, имеющийся в "гроте Лошадей". Кстати, надо отметить, что произведения первобытной живописи еще более редки, чем гравированные рисунки. Лишь немногие из красок, которыми пользовались древние художники, выдержали "испытание временем", продолжавшееся тысячелетия. Лошадь очень велика: голова ее находится на высоте трех метров над уровнем пола.

В конечной части пещеры на плотно утрамбованном земляном полу возвышается плоская глиняная насыпь. На этой насыпи выложены два ровных круга из соприкасающихся друг с другом камней, напоминающие кромлехи*. В центре кругов лежат угли, обуглившиеся кости, челюсти и зубы лошадей, обточенные человеческими руками кремни. Здесь, же найдены костяные наконечники копий и дротиков и несколько плиток известняка, украшенных изящными силуэтами лошадей, северных оленей и бизонов. Плитки лежали на полу, повернутые рисунком к земле, по-видимому в соответствии с определенным магическим ритуалом, потому что археологи наблюдали аналогичные случаи и в некоторых других пещерах.

* (Кромлехи - сооружения из крупных, отдельно стоящих каменных глыб, в виде круглых оград, имевшие культовое значение. Относятся к неолиту и бронзовому веку.)

Многое можно рассказать о замечательных находках в "гроте Лошадей", об их оригинальности и загадочности. Снова встает вопрос о том, что же означают все эти рисунки, с какой целью они созданы? Почему рисунки находятся в самых удаленных и труднодоступных частях пещер и, несомненно, выполнены первобытными художниками ценой больших трудностей, в самых неудобных, иной раз совершенно немыслимых позах? Ныне, когда благодаря трудам наших знаменитых археологов теория "магии" одержала явную и убедительную победу над сугубо надуманной теорией "искусства для искусства", никого не удивляет больше, что рисунки, гравюры и скульптуры древних художников скрыты в самых отдаленных частях некоторых весьма немногочисленных пещер, как не удивляют нас больше странные, долгое время остававшиеся загадочными человеческие силуэты, где лица скрыты масками, а тела - ритуальными одеждами. Их присутствие посреди многочисленных изображений животных вполне объяснимо: колдун на месте среди шабаша.

В пещере Лабастид, как и в гроте Монтеспан, находилось святилище, священная пещера людей мадленской эпохи. Когда-то, в седой древности, здесь, глубоко под землей, происходили мрачные и торжественные магические церемонии и ритуальные обряды, которые, пережив тысячелетия, сохранились в неприкосновенности у аборигенов Австралии, папуасов Новой Гвинеи и некоторых других народов.

Открытие священной пещеры Лабастид существенно пополняет список пиренейских пещер "с росписью". Я счастлив, что сумел обнаружить ее художественные сокровища, которые, несомненно, послужат новым, увлекательным полем деятельности для современной археологической науки.

Находка этих бесценных сокровищ целиком вознаградила меня за долгие и многочисленные исследования и поиски, за утомительный труд и опасности, которым я подвергался.

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© Карнаух Л.А., Злыгостев А.С., 2010-2019
При использовании материалов сайта активная ссылка обязательна:
http://speleologu.ru/ 'Спелеология и спелестология'
Рейтинг@Mail.ru